Антон Орлов 
Пепел Марнейи

Текст предоставлен издательством «Эксмо» http://www.litres.ru
«Пепел Марнейи»: Эксмо; Москва; 2010
ISBN 978-5-699-39274-2
Аннотация

Разборки между могущественными магами привели к катастрофе: мир Сонхи остался без своего бога-хранителя – Стража Мира. Началась эпоха упадка, из всех щелей лезут потусторонние существа и демоны, чудовищный Живодер терроризирует целую страну, угрожая превратиться в божество насильственной смерти. Простые люди смирились и живут в бессильном страхе, некоторые тщетно взывают к исчезнувшему Стражу Мира, но находятся и такие, кто, несмотря на риск, осмеливается встать на пути у Живодера и его высокопоставленных покровителей…

Антон Орлов
Пепел Марнейи

Глава 1
Морская Госпожа

Предметом дележки стал трясоног, выбравшийся на большой плоский валун возле кромки прибоя. Трясоноги иногда выползают из своих расщелин погреться на солнышке. Желтоватый, под цвет здешнего песка, он распластался на каменном ложе и замер – только хлипкие суставчатые конечности мелко подрагивают, а из-за соседних валунов на него уставились две пары голодных глаз.
Оранжевые глаза с вертикальными щелками зрачков принадлежали хурмунгу – поджарой узкомордой рептилии величиной с теленка. Полная треугольных зубов пасть, мощный и подвижный чешуйчатый хвост. Шкура расцвечена коричневыми, желтыми, терракотовыми пятнами, издали не поймешь, зверь это или куча гниющих водорослей.
Сощуренные серые глаза принадлежали человеку – худому, обросшему, смуглому, одетому в рваную тунику с кое-как нашитыми оберегами и холщовые штаны с заплатами на коленях. На голове бандана, когда-то черная, теперь порыжелая. На поясе, в невзрачных потертых ножнах, кинжал с обмотанной ремешком рукояткой.
Хурмунги испокон веков охотятся на трясоногов. Пищевая цепочка, даже в учебниках для школяров так написано. Этот ящер учебников не читал, но не собирался уступать добычу двуногому разбойнику, вторгшемуся на чужую территорию.
У человека ныло в желудке, моментами кружилась голова, так что башни и крыши видневшегося в отдалении города размазывались в знойное мутноватое марево, вроде рисунка на выцветшем гобелене. Третий день не жравши. Он во что бы то ни стало должен добыть этот кусок мяса.
Вытащив кинжал с черным, в муаровых переливах, клинком, он рванулся вперед. Хурмунг, разъяренный такой наглостью, тоже прыгнул. Только теперь трясоног беспокойно засучил конечностями, но было поздно. В кущах мелководья, среди осклизлых камней и водорослей, его сородичи шныряют так, что нипочем не поймаешь, а на суше это создания – из самых неповоротливых.
Чудом избежав клацнувших в воздухе зубов хищной рептилии, оборванец левой рукой схватил добычу, а правой начал остервенело кромсать воздух перед чешуйчатой мордой. От ударов страшного хвоста его прикрывал валун.
Такой оборот хурмунга озадачил, хотя и не настолько, чтобы забыть о главном. Ящер заревел, раздул шейные мешки, пугая врага, и вцепился когтистой трехпалой лапой в голову трясонога.
Каждый тянул трепыхающуюся жертву к себе. Человек думал о том, что, если он опять останется несолоно хлебавши, это будет начало развязки, постепенный околеванец. Отчаянная мысль придавала ему сил. Рассвирепевшая рептилия тоже не собиралась отдавать свое, пусть ее и приводило в замешательство гипнотическое мельтешение тускло взблескивающей черной штуковины. Сунулась ближе, но сразу пришлось отдернуть рассеченную до крови лапу. И хвост в ход не пустишь: им сейчас можно только шлепать по воде, баламутить ил да ударять о нагретые бока валунов, оставляя мокрые пятна, а противника из такой позиции не достать.
Кончилось тем, что трясоног с хрустом и пронзительным писком порвался напополам. Конкурентов отбросило друг от дружки. Потом у хурмунга включились рефлексы: добыча – вот она, охота завершена! Ухватив свой кусок зубами, он заковылял прочь, злобно урча и роняя капли крови из порезанной лапы.
Оборванец двинулся в другую сторону. Его шатало, на схватку ушли последние остатки сил, однако бдительности он не терял. В окрестностях найдется немало желающих отобрать еду: другие такие же нищеброды, хурмунги, чайки, одичавшие псы. Говорят, иногда здесь слоняются даже неприкаянные утопленники.
Он озирался и держал наготове нож, хотя вокруг было пусто. Посреди ровного тусклого пляжа громоздилась куча камней. Когда солнце поднимется выше, все тут как следует раскалится, хоть яичницу жарь, но он не мог столько ждать. Смахнув песчинки, разложил тушку, приступил к разделке – осторожно, чтобы не выщербить лезвие о поверхность камня. Черный муаровый клинок стоил изрядно, однако расставаться с ним человек не хотел. До того как застрять на голодном острове Ивархо, он мотался по всему свету, побывал даже в Подлунной пустыне на руинах Марнейи, там и нашел этот кинжал. А может, наоборот, – кинжал его нашел и попросился в руки.
Один восторженный песнопевец из далекого рийского города Улжето, с благоговением рассмотрев «настоящее марнейское оружие эпохи войн Тейзурга и Унбарха», даже высказал предположение, что это, наверное, нож Хальнора Проклятого. Тот самый . Подавив усмешку – чтобы не задеть ненароком чувствительную творческую натуру, – хозяин раритета возразил, что сего никак не может быть. Хальнор, пусть и прожил на тот момент, в текущей инкарнации, всего семнадцать человеческих лет, все-таки был магом немереной силы и в придачу кем-то вроде бога. Он хорошо разбирался в таких вещах. На беду для себя и всего мира Сонхи – слишком хорошо. Он засадил себе в сердце ритуальный клинок, на котором мертвенным огнем пылали руны Смерти, Забвения, Потери и Проклятия. Ну хоть бы одна сволочь догадалась его остановить! Если бы догадалась, многое сейчас было бы иначе.
Кинжал, с помощью которого оборванец в выгоревшей бандане торопливо разделывал отбитую у хурмунга добычу, был обыкновенным боевым оружием. Отменно сработанным – это да. Под оплетающим рукоятку ремешком пряталось миниатюрное клеймо в виде причудливого змеистого узора: сделано в мастерской, принадлежавшей Тейзургу Золотоглазому – и рядом личное клеймо оружейника.
Мясо у трясонога нежное, сладковатое и немного студенистое. Охотник съел все, что годилось для человеческого желудка, даже мягкие хрящи разжевал. Теперь можно вернуться в город и поискать какую ни на есть работу, за которую сколько ни на есть заплатят. Теперь у него хватит на это сил.
Дорога петляла среди прошлогодних мусорных куч и заброшенных огородов, заросших чахлундой, голенастым сорняком с колючими сизыми листьями. Выпалывать чахлунду себе дороже: и руки, и лицо враз покроются кровоточащими ранками – невидимый народец, обитающий в иззелена-желтых бутонах, похожих на миниатюрные вилки капусты, набросится на вредителя, как осиный рой. Маги, способные найти управу на эту напасть, заламывают такие цены, что дешевле собрать свой скарб и перебраться на жительство в другое место. Большая часть ивархийских крестьян так и поступила.
Из зарослей всепожирающего сорняка выглядывали обветшалые домишки. Была здесь и часовня Камышового Кота – небольшое строение с вырезанной из дерева рысьей головой на коньке двускатной крыши. Краска облезла, голова потемнела, но до сих пор видно, что неизвестный мастер работал с любовью: и глаза раскосые, и кисточки на ушах, все как полагается. Если б еще от его стараний был какой-нибудь толк…
Оборванец отворил заскрипевшую дверь. Раньше, до нашествия чахлунды, здесь обычно стоял кувшин с водой для прохожих людей. Жители деревни считали, что Стражу Сонхийскому это должно понравиться.
Пусто. А на что он надеялся, если по соседству давно никто не живет, кроме птиц, ящериц и насекомых?
По стенам часовни висели расписные дощечки: история про Хальнора, Унбарха и Тейзурга, изображенная в картинках, чтобы даже неграмотный все понял. На горящую Марнейю не пожалели киновари – пылает маковым цветом. Душно, пахнет нагретой древесиной, зато тень. Человек дождался, чтобы солнце миновало зенит, даже немного подремал, растянувшись на прелых циновках, потом отправился дальше.
В городе его первым делом попытались ограбить. Подскочили в пыльном переулке на задворках Рыбного рынка, между благоухающим селедкой забором и многоэтажным стеклянным кошмаром, выросшим здесь полгода назад.
С него нечего было взять, кроме ценного ножа – и этим ножом он прирезал обоих грабителей. На правах победителя обшарил трупы, но с них тоже нечего было взять, не считая нескольких медяков.
Сонный дом  злорадно сверкал своими стеклами, словно заходился в беззвучном хохоте. Когда он появился, Хамфут Дождевик обещал недурную награду добровольцам, которые согласятся побывать внутри, однако после двух-трех смертей новых желающих не нашлось. Что характерно, маги избегают лезть первыми в сонные дома. Посылают наперед какого-нибудь дурня, а уж потом, если тот вернется живым и внятно отчитается о своих впечатлениях, отправляются на разведку сами. Там можно пропасть ни за грош. Работу такого сорта найти недолго, да что-то не хочется.
За рынком начинались жилые кварталы: здания из светлого ракушечника, с тронутыми ржавчиной железными балконами и выщербленными карнизами, напоминающими скорее лишай, чем декоративную лепнину. Тоже многоэтажные, но построенные людьми. Не из тех, что вырастают в одночасье сами собой.
Нельзя сказать, чтобы тут царило запустение, а все же было далеко не так оживленно, как в пору процветания острова Ивархо.
– Джунго, немытая свиная задница, если ты еще раз поставишь свою колымагу у меня под балконом, услышь меня Хальнор, я на нее помои вылью и все дерьмо из ночных горшков, потому что не хрен ее тут ставить! Понял меня или нет?!
– Я тебе самому все это на репу вылью, услышь меня Хальнор, а моя колымага где стояла, там и будет стоять, хоть ты у себя на балконе весь на ор изойди!
– Думаешь, я на тебя, поганца, управы не найду? Я дойду до кого надо, потому что имел я твою колымагу вместе с одром, услышь меня Хальнор, а ты с незаконного извоза налогов не платишь и экипаж ежедневно не моешь, как по закону положено! Не хочешь уступить по-хорошему, ответишь по всем статьям!
– Ах ты дохлая крыса, чтоб тебе демоны задницу порвали! Сам у себя на четвертом этаже развел подпольный курятник и тоже налогов не платишь, услышь меня Хальнор, твои куры уже весь дом задрали, особенно по утрам!
Пробиравшийся мимо прохожий в линялой бандане подумал: если бы сгинувший Страж Мира и впрямь их услышал, он заткнул бы уши и поспешил убраться отсюда подальше. Да только никого он не слышит, вот уже без малого тысячу лет. Ловит мышей и зайцев, подстерегает в камышах болотных птиц, отлеживается в темной норе, и ничего ему больше не надо.
Трактир Груве прятался в глубине гулких грязных дворов, пропахших псиной и тухлятиной. Кому надо, тот найдет. Дома стояли вперемежку, сонные и рукотворные – и те и другие одинаково обшарпанные. Большинство здешних сонных домов принадлежало к категории неопасных, железной нежити там не водилось, поэтому их давно уже окультурили и заселили.
Говорят, жильцы-освоители неплохо зашибают, но работа рискованная: вдруг хоромина окажется хищной? Впрочем, он готов был согласиться даже на это.
Пришлось дожидаться, когда Груве до него снизойдет. Иерархия. Он бесполезный неудачник, последний из последних. Спасибо, что не гонят.
Посетителей в заведении было не много и не мало. Люди такой наружности, что совсем не хочется оказаться у них на дороге. Задубевшие, под стать своим шхунам, тролли-моряки. Существа из тех, кого называют демонами – одно тигровой окраски, другое мучнисто-белое, с длинными голубыми ресницами, эта парочка сидела особняком и платила золотом.
Оборванец выпил полтора стакана холодного темного чаю без сахара. Добытых в закоулке за Рыбным рынком медяков хватило ровно на это. Наконец к нему подошла разбитная соплячка с глазами многоопытной мошенницы и сообщила, что хозяин с ним потолкует: две минуты, не больше, если речь о ерунде – пеняй на себя.
– Я ищу работу, – тон не должен быть ни просительным, ни заносчивым. – С поденной оплатой или с авансом. Не будет чего-нибудь?
– Кое-что есть, – похожий на добрую пухлощекую старушку Груве кивнул и заговорщически прищурился. – Демонов в зале видел? Им нужны люди, парень и девка. Ну, сам понимаешь, зачем… Добровольцы, это ихнее обязательное условие. Шлюшку уже нашли, а парня пока нет. Заплатят, сколько за пять лет не заработаешь.
– И на всю оставшуюся жизнь покалечат.
– Каждое увечье будет оплачено отдельно, по хорошей таксе. Эти не поскупятся.
– Ага, конечно. Что-нибудь другое.
– Ну, если тебя интересные предложения не интересуют, можешь сходить в стеклянную домовину за Рыбным рынком. Там шестнадцать этажей, план каждого с описанием – полторы тысячи в герцогской валюте, и в придачу я куплю все, чего оттуда вынесешь. Устраивает, а?
– Груве, я знаю, почему эту стеклянную хрень прозвали домовиной. Там же никто не прошел дальше вестибюля! Мне нужна нормальная работа – чтобы сделать, что скажут, остаться в живых и получить деньги. Я еще не готов отправиться на тот свет.
– Привередливый ты, Гаян, – Груве по-старушечьи вздохнул и покачал головой: – Жуть какой привередливый, сам себе враг. Оно-то и довело тебя до жизни такой.
На дверь, однако, не показал. Значит, есть еще варианты, по меньшей мере один. Тот, кого называли Гаяном, терпеливо ждал.
– Продай нож.
– Не могу, он заклятый. И мне будет беда, и тому, кто его купит или отнимет. Иначе давно бы уже загнал.
Это была ложь, но до того привычная, что Гаян произносил ее, как правду, и собеседники не сомневались в его искренности. Такой же ложью было его степняцкое имя. Он два с лишним года прожил среди кажлыцких кочевников, тогда и стал Гаяном. Внешность вполне себе подходящая: смугловатая кожа, темные волосы, резко очерченные скулы, а что глаза светло-серые – от матери достались, кажлыки откуда только не тащат к себе в юрты женщин. Их языком Гаян владел в достаточной степени, чтобы любой встречный, не принадлежащий к их народу, принимал его за кажлыка-изгнанника, нахватавшегося вершков цивилизации.
– Ну, вот тебе последняя работенка, ежели не посчитаешь ее слишком грязной для своего незамаранного сиятельства, – Груве сделал многозначительную паузу, но так и не дождался от Гаяна никакой эмоциональной реакции. – Дело для нетрусливых ребят. Хамфут Дождевик в конце того месяца продал мне окультуренную сонную хоромину на Свиной горке. Может, слыхал об этом?
– Меня здесь не было.
С середины прошлого месяца он жил дикарем – собирал моллюсков, ловил трясоногов и крабов, спал под открытым небом или в заброшенных хибарах. Не сказать, чтобы это было более сытое существование, чем в городе. Почти весь Ивархо пришел в упадок, а зажиточные приморские деревни, промышляющие рыболовством, добычей съедобных водорослей и ловлей жемчуга, бродяг на свою территорию не пускают. Неподалеку от Костяной косы Гаяна чуть не затравили собаками, пришлось спасаться вплавь.
– Дом-то хорош, с волшебным освещением и холодным шкафом, то да се, и Дождевик уступил его по сходной цене, а я собирался побелить-покрасить да перепродать, уже и с покупателем сторговался… – Рассказчик снова сделал паузу. – Прощелыга этот Хамфут. Люди говорят, в Ругарде его исключили из Гильдии Магов за шельмовство, и я теперь не думаю, что это поклеп. Дом-то оказался с лифтом! Всего три этажа, откуда бы взяться этой пакости? Однако же взялась. До поры себя не проявляла, а потом слопала служанку из моих, которые там чистоту наводили. Я к Хамфуту: раз так – расторгаем сделку, а он якобы в первый раз слышит, что за дом, и чего мне надо, и какие деньги… Вот уж подложил мне свинью на Свиной горке!
«Ага, ага, а то ты сразу не просек, что дом с лифтом! Дождевик уступил его за полцены, и ты никак не мог взять в толк, с чего такая щедрость – что-то в этом роде? Ты с самого начала все понял и рассчитывал, что проканает, но служанка пропустила мимо ушей твои предостерегающие намеки и сунулась куда не надо, а ее товарки растрезвонили об этом раньше, чем ты успел их припугнуть. Теперь обличаешь подельника, рассказываешь эту историю всем подряд – даже таким, как я! – чтобы поскорее разошлись нужные тебе сплетни. Хорошо, мы это выслушали, и что дальше?»
Вслух Гаян заметил:
– Досадный случай.
– Досадней всего то, что Хамфут не хочет возместить ущерб. Он маг, он должен был изучить и окультурить сонный дом, убедиться, что там ничего опасного, и уж после продавать. Я верно говорю, так ведь, Гаян?
Гаян кивнул:
– Верно.
– То-то и оно. Теперь я собираю парней, которые внушат Дождевику, что он не прав, и уломают его вернуть мои деньжата. Я хочу получить назад свое, это будет по-честному. Оплата посредникам – десять процентов от той суммы, которую он отдаст. Чем больше стрясете, тем больше вам достанется. На время переговоров харчи, выпивка, амулеты, оружие – за мой счет. Согласен?
«Интересно, много ли посредников ты уже навербовал? Для того чтобы подрядиться терроризировать мага, пусть даже такого завалящего, как Хамфут Дождевик, надо проиграть в карты последние мозги».
– Подумаю. До завтрашнего утра, ладно? Он же все-таки колдун какой-никакой… Не угостишь куском хлеба? Я так или иначе отработаю – пол подмету, помои вынесу.
– Не угощу, – голос Груве стал жестким. – Вот надумаешь что-нибудь завтра утром, тогда посмотрим насчет куска.
Гаяну ничего не оставалось, кроме как кивнуть и выйти вон. Так и не научился попрошайничать. Может, если бы сумел взять верный тон, подъехать так или эдак, подпольный воротила расщедрился бы на миску позавчерашней баланды?
Демоны, тигровый и белый с хищно шевелящимися лазоревыми ресницами, проводили его до дверей зала задумчивыми взглядами. От этого стало совсем тошно.
Длинная пыльная улица с вымирающими лавчонками на первых этажах шла под уклон. Местами из разбитого тротуара выпирали, словно ребра, марши ступенек, до того истертых, что лучше бы их тут вовсе не было. Гаян подумал: будь он по-настоящему, до полуобморока, голоден, легко бы на этих лесенках навернулся. Спасибо утренней охоте.
Предвечернее солнце золотило окна и тусклые витрины, булыжники изношенной мостовой, дверные ручки, дешевую бижутерию на прохожих (только сумасшедший или демон будет разгуливать по этим улочкам, нацепив дорогие украшения).
Из-за поворота пахнуло сыростью. Проулок, залитый ошеломляющим медовым сиянием – словно врата в блаженную страну, где все живут долго и безбедно – вывел к скопищу ветхих глинобитных сараев с черными дырами вместо окон и дверей. Среди них затесалось несколько добротных построек, увешанных амбарными замками, как новогоднее Древо Изобилия монетами на ленточках.
За развалюхами простирался топкий пустырь, заросший осокой. Обычная картина. Если природные условия позволяют, без трех-четырех заболоченных участков по окраинам города никак не обойдется, но чего и ждать, если за Стража в этом мире – камышовый кот? Наверное, Он  считает, что болото – самое безопасное на свете место.
Пройдя по расхлябанным дощатым мосткам, проложенным через царство лягушек, тритонов и стрекоз, Гаян выбрался на дорогу, ведущую к пакгаузам.
Берег моря скрывали олеандровые заросли. С другой стороны, за тихим камышовым раем, виднелся город – блеклый, неряшливый, неприветливый. Давно пора уносить отсюда ноги. Это следовало сделать еще в позапрошлом году, но сначала Гаяна держал здесь мучительный и бестолковый роман с Фианой Элжено, субреткой Ивархийского театра Драмы и Пристойной Комедии (она давно уже смылась, кто-то из поклонников ее увез), потом он страдал по поводу разлуки, отринув презренные житейские проблемы, потом, пока еще водились деньги, всячески оттягивал тот момент, когда надо будет взойти на борт корабля… Вот и дооттягивал. Теперь ему с Ивархо не выбраться. Он мог бы уплыть на материк пассажиром: всю дорогу лежать пластом, и чтобы кто-нибудь из обслуги уносил-приносил тазик, но этакая роскошь стоит недешево. Из-за патологической подверженности морской болезни ему не светит наняться на судно матросом. Даже если возьмут вдругорядь, после скормят акулам или продадут работорговцам, и поделом.
Надо раздобыть денег. Игры демонов. Участие в войне Груве против Хамфута Дождевика. Посещение смертельно опасного сонного дома. Варианты один краше другого.
Стеклянная хоромина царственно торчала над крышами, ловя отблески сползающего за пакгаузы светила. Все идет к тому, что очень скоро Гаян там побывает. Он для этого почти созрел. Во всяком случае, против двух альтернативных вариантов бунтовали остатки его гордости, никчемной, истерзанной, но все еще живой.
Выторговать у заказчика приличествующую заданию экипировку и полный набор защитных амулетов. В конце-то концов, это в его интересах, чтобы домопроходец вернулся живым! Что будет внутри, в общих чертах известно: лифты, железная нежить, цветные призраки, зубастые лестницы-каталки, воздушные ловушки… Как утверждают бывалые домопроходцы, главное – не забывать о том, что все это, по крупному счету, ненастоящее. Обман реальности. То, чего здесь и сейчас быть не должно. На самом деле все это просто-напросто снится в нескончаемых кошмарах камышовому коту, который когда-то был человеком по имени Хальнор, а еще раньше, говорят, богом-хранителем мира Сонхи.
Если сумеешь поверить в то, что в этих осколках инородной реальности нет ничего ужасного, напасти сонного дома тебя не тронут. Только верить надо по-настоящему, ни на полушку не сомневаясь. Гаян не знал, правда это или нет, но по-любому не принадлежал к числу тех полоумных счастливчиков, которым что сонный дом, что портовый кабак – никакой принципиальной разницы.
Не сразу обратил внимание на мокрые следы. Точнее, заметить-то заметил, но вначале не уловил, что с ними что-то не так.
Справа, за гущей олеандровых зарослей, склон обрывался, ниже тянулись узкие каменистые пляжи, заваленные обломками размокших досок, плетями пахучих водорослей, раковинами в известковых фестонах, рыбьими скелетами и прочими дарами прилива. Кое-где за кручу цеплялись старые каменные лесенки без перил – грезы самоубийцы. Ими редко кто пользовался. Невелики шансы найти внизу что-нибудь стоящее, а свернуть себе шею – запросто. По слухам, эти лестницы сохранились еще с тех времен, когда Унбарх с Тейзургом воевали, будь оба неладны.
Неширокий просвет в ядовитой зелени – проход к ступенькам. Следы вели оттуда, их сопровождали мокрые кляксы: словно кто-то искупался прямо в обуви и одежде, а после поднялся наверх и пошел по дороге к пакгаузам, причем с него в три ручья бежала вода. Или с нее. Судя по размеру ноги, это скорее женщина или ребенок, чем взрослый мужчина.
Теперь Гаян припомнил, что видел издали одинокую фигурку, бредущую в ту сторону. Она уже скрылась за первой из длинных построек с налепленными под застрехой птичьими гнездами, похожими на комья бурой глины.
Сам не зная почему, он ускорил шаги. Слишком медленно высыхают эти следы, вот что странно. И воды столько, словно их обладательницу несколько раз окатили из ведра. В лужицах копошилось что-то мелкое, едва различимое.
Склонившись над мокрым пятном, Гаян сощурился: крохотные стеклянистые рачки, но их становится все меньше – исчезают, как будто превращаются в капли влаги. Защита от пересыхания. Одно из двух: или какое-то морское чудище пошло гулять по берегу, или… Он выпрямился и бросился бегом, огибая пакгауз. Если первое «или» – ничего страшного, он успеет сбежать, обитатели моря, исключая амфибий, на суше медлительны и неловки, а если второе – ему несказанно повезло. Лишь бы никто не опередил.
Заброшенная часть пришедшего в упадок ивархийского порта. Двери складов заколочены крест-накрест гнилыми досками. Ни одного прохожего, только птицы на загаженных крышах да плетется вдоль стены старая худая собака, похожая на гиену – она шарахнулась от выскочившего из-за угла человека и зарычала, показав пожелтелые клыки.
Вялый шум порта доносился издалека, с той стороны, где небо постепенно окрашивалось в миндально-розовый.
Обогнув строение из серого кирпича, которое в придачу к ласточкиным гнездам могло похвастаться пучками колосящейся травы на крыше, Гаян спугнул еще двух собак, чуть не запнулся о гниющую посреди мостовой овечью голову, миновал шаткий штабель грязных пустых ящиков, снова повернул – и наконец-то увидел ее . Свой счастливый билет на материк.
Она была невысокая, полная и широкобедрая, в насквозь мокром платье, облепившем бесформенную расплывшуюся фигуру. Влажные длинные волосы цвета слоновой кости. Округлое лицо, светлые брови и ресницы, прямой носик, маленький рот. Молочно-белая кожа. Слезящиеся от непривычной сухости голубые глаза смотрят по-детски бесхитростно и в то же время непримиримо. Ясно, что она хочет крови. И ясно, чьей. И наверняка не постоит за ценой.
Пониже уха воспаленный розовый рубец длиной в полпальца, такой же должен быть с другой стороны: это зарастают жаберные щели. Позже на их месте останутся неприметные белесые шрамы.
Увидев Гаяна, она несколько раз моргнула, взмахнула руками, отчего с широких рукавов, расшитых по краям жемчугом и кораллами, закапала вода, и неуклюже попятилась.
– Госпожа, я хочу предложить вам помощь.
– А-а-а… Иы-ы-ы…
Вырвавшиеся из горла звуки напоминали мычание глухонемого. Замолчав, она испуганно прижала к щекам ладони.
– Не волнуйтесь, это пройдет, – снова заговорил Гаян, обливаясь по́том и от недавнего бега, и от страха упустить инициативу. – Просто вы отвыкли пользоваться человеческой речью. Вы провели под водой десять лет?
Она кивнула. Все понимает, умом не тронулась. Уже хорошо.
– Идемте, я провожу вас в гостиницу. Вам надо снять номер с ванной и привыкать к жизни на суше постепенно. Скоро вы опять научитесь говорить. Я сейчас нахожусь в стесненных обстоятельствах, полудохлый от голода, но, если меня хорошо кормить, гожусь в охранники. Прошу вас, возьмите меня на службу. Я не замышляю ничего плохого, океан свидетель, и пусть меня растерзают ваши дети, если это не так.
Мокрая женщина с волосами цвета слоновой кости снова кивнула и протянула ему мягкую, как тесто, руку. Она разучилась не только членораздельно разговаривать, но и ходить по твердой земле. Ковыляла по-утиному, вперевалку, приволакивая ноги. К тому же на поясе из золотых звеньев с перламутровыми вставками висел тяжелый, заскорузлый от морской воды кошель. Как еще по лестнице вскарабкалась… Впрочем, ее, наверное, проводил до дороги кто-нибудь из детей . Гаян слыхал, что в воде эти бестии плавают, как рыбы, а на суше скачут и дерутся, как лучшие из воинов. Самая опасная разновидность амфибий. Что им какая-то лестница!
Обитаемая территория. Поддерживая одной рукой нетвердо ступающую спутницу, он расстегнул ножны, чтобы в случае чего сразу вытащить кинжал. Встречные глазели на странную пару, однако никто не лез. Насчет своего грозного вида Гаян не обольщался. Скорее, жители Ивархо и моряки с чужих кораблей быстро догадывались, что за женщина идет с ним рядом, еле переставляя отвыкшие от ходьбы ноги, и не было желающих связываться с ее выводками .
Кое-как дотащились до площадки для экипажей. Три-четыре отощавших клячи, остальная тягловая сила – ишаки: они, в отличие от лошадей, охотно едят чахлунду, и невидимый народец их не трогает. Гаян подсадил свою даму в коляску с откидным верхом.
Гостиница «Островная корона» – самая дорогая и респектабельная из ивархийских заведений такого рода. Правда, в последнее время ее респектабельность дала трещину, поскольку из-за вышеупомянутой дороговизны селятся там главным образом демоны. Та еще публика, особенно по части приличий. Но только в «Короне» можно снять апартаменты с ванной, а для Лиум это сейчас насущная необходимость.
Она все-таки сумела представиться. Когда ехали в коляске, потянула Гаяна за край грязной туники, показала на себя и, выкатив от напряжения круглые глаза, с трудом выдавила:
– Л-л-и-и-у… Л-и-и-уммм…
– Лиум, да? Это ваше имя?
Кивнула.
– Я понял. Но вы, госпожа Лиум, лучше не пытайтесь разговаривать через силу, а то можете порвать голосовые связки. Потерпите немного.
На этот раз замотала головой, протестующее колыхнулась всем телом. В тесном пространстве коляски с поднятым верхом от нее разило рыбой и морем, как от только что вытащенного невода с уловом. Возвращение человеческого запаха – тоже вопрос времени.
Вестибюль «Островной короны» украшали инкрустации из перламутра и дерева, изображающие битвы кораблей с морскими змеями. Под потолком переливалась хрустальная многоярусная люстра на сотню свечей. Лиум уставилась на это, как на чудо. Девчонка из рыбацкой деревни – кем еще она может быть? – вряд ли видела раньше что-нибудь подобное.
Гаян держался уверенно и люстрам не удивлялся. Пусть он в своей бандане и залатанных портках выглядел оборванцем из оборванцев, зато успел насмотреться на роскошь во всех ее проявлениях.
– Приготовьте для госпожи ванну с подогретой водой и морской солью. И пошлите за знахарем. Для меня тоже ванну, хороший кусок мыла, чистую одежду – штаны и рубашку. Но сначала обед, все, что есть: суп, жареное мясо под соусом с тушеными кабачками, омлет, пиво, десерт, холодные закуски… В общем, давайте все!
Гостиничный приказчик выслушал распоряжения с самым невозмутимым видом. Вышколенный попался.

Лохматый тощий подросток, сидевший в одиночестве возле беленой стены, знал о себе наверняка только две вещи. Во-первых, он совсем пропащий. Во-вторых, если он найдет дорогу в город Танцующих Огней, дальше все будет в порядке.
Банда его сверстников, расположившаяся напротив, знала о нем гораздо больше.
Он обитает в той части Эонхо, куда человеку лучше не соваться – в сонных кварталах , и чувствует себя там, как дома. То, что для других смертельно, ему хоть бы хны. Откликается на имя Рис. Шесть лет назад его выкинули из Школы Магов, где он проучился три года. Как неспособного, дураки потому что. Этот Рис – нехилый маг-провидец из тех, кто заранее чует беду и может сказать, выгорит дело или нет, еще до того, как за это дело возьмешься. После школы его пристроили приемышем в семью из приличных, но через полгода он оттуда сбежал и с тех пор вел жизнь беспризорника. Он вообще мастер смываться, его даже кургузы ни разу не ловили. Пацаны из банды расселись полукругом, чтобы отрезать ему путь к отступлению, а то вдруг еще драпанет до окончания разговора.
– Рис, мы тебе новую обувку принесли и всякой жратвы. Во, полная сумка, – дипломатично шмыгнув носом, заговорил Ференц Берда, внук и наследник главаря Нижнереченской группировки. – Дед наказал по-любому тебе это отдать, тока ты сперва меня выслушай. Дельце одно будет, хапанцы такие, что все разбогатеем, и тебя, значит, в долю зовем…
– Чего надо? – блеснув из-под волос темными глазищами, спросил Рис.
Голос у него по жизни сорванный, что случись – даже заорать как следует не сумеет.
– Фартовое дельце наклюнулось – подтибрить одну бабскую тряпку, которая стоит, как целый дом с балконами и статуями.
– Что за тряпка?
– Ну, эта самая, плева… плевери… Моднющая такая… Труди, как ее там?
– Пелерина, – подсказал вожаку Труди, который лучше всех запоминал культурные словечки.
– Ага, пелерина! Мы ее свистанем, а ты уведешь нас от погони своими путями, через сонные кварталы. Туда за нами ни один дурак не полезет. Потом, когда загоним хапанцы, получишь свою долю. Но это как бы вторая половина, а наперво надо, чтобы ты на месте расчухал насчет будущего – стоит связываться или затея тухлая и дешевле пройти мимо.
– Даже так? – пробормотал Рис.
Нечесаные волосы занавешивали его мордаху почти до середины носа. Как он только что-то видит сквозь эти космы… Или, может, ему и не надо, раз у него магическое зрение? Во всяком случае, на фонарные столбы он не налетал и кургузов замечал вовремя. А на фамильярные попытки отвести челку, чтобы хорошенько рассмотреть физиономию, реагировал, как на самые пошлые поползновения – или кулаком саданет, или даже зубами за руку до крови цапнет. Лучше не трогать. Ференцу однажды повезло: он находился рядом в тот момент, когда порывом ветра длинные патлы Риса отбросило назад – и не заметил ничего из ряда вон выходящего. Никакого уродства, никаких особых примет. Разве что гляделки казались слишком большими для этого узкого бледного лица, а в остальном все как у людей. Возможно, у Риса была причина опасаться, что его опознает кто не надо.
– Эта пелерина вся в брильянтах, если загнать их по отдельности – заживем, как лорды, но можно погореть, вот и просим тебя разведать, не выйдет ли боком, если ее хапнем.
– Чья пелерина?
– Принцессы Лормы, – выложил после заминки Ференц.
В течение некоторого времени Рис сидел неподвижно и молчал, непроницаемый за своей буйной челкой. Потом пробормотал:
– Ничего себе, у вас аппетиты.
– Мы все обмозговали. Принцесса два раза в месяц ездит к одной бабке-ведьме, жрице Лухинь Двуликой. Тейзург знает, что у них за ведьмовские дела, но это у нас в Заречье, мы следили. В дом заходит в пелерине, а возле окна стоит без нее – значит, скидывает в прихожей. А через квартал оттуда есть сонные дома, рукой подать. Ты нас там дождешься, мы рванем через дворы, мигом проскочим. Что скажешь?
– Я подумаю.
– Возьми, чего мы тебе притаранили.
Ференц положил перед ним пару новых добротных ботинок и холщовую сумку со снедью. Это немного смахивало на приношение божеству. Рис прямо на месте переобулся, его прежние башмаки вконец изодрались, вот-вот подметки отвалятся. Обувка на нем все равно что горела.
– Впору?
– Ага, – он тряхнул челкой. – Спасибо.
Еще бы не впору! На заказ изготовили, как для аристократа. В конце осени он как-то раз заночевал на хазе у нижнереченских, и с его узкой грязной ступни сняли мерку (даже не заметил, дрых, как убитый), с тех пор уже третью пару справили, чтоб носил на здоровье. Все по велению хитрого и дальновидного старого Берды. Тот считал, что этого Риса угрозами принуждать к соучастию бесполезно и обманывать тоже нельзя – прогадаешь, его надо приручить, как собаку или кошку.
Ференц не всегда понимал своего деда, но тот неизменно оказывался прав, а кто его не слушал, потом локти кусали. Однажды Рис уже отплатил за добро: на исходе зимы предупредил о грядущем рейде городской стражи, так что не зря его прикармливали и зазывали погреться, ничего не спрашивая взамен. Кабы не то предостережение, всем нижнереченским пришлось бы худо. Старый Берда – самый башковитый из главарей городских банд, он знает, что делает.
Рис поднялся на ноги, пацаны тоже повставали и расступились. Мгновение – и его след простыл.
Вокруг теснились многоэтажные дома с растрескавшейся штукатуркой и мелкими окошками. Мутные коричневые лужи, кучи мусора, нахватавшиеся крысиных повадок эонхийские голуби. Недоброе, словно пеплом присыпанное небо. Пограничная территория между Заречьем и Шестигоркой, если нарваться тут на шестигорских – будет сшибка.
– Валим домой, – скомандовал Ференц.
Им пришлось побегать, выслеживая Риса. Он с виду тщедушный и хрупкий, словно не жилец на этом свете, но именно что с виду, а на деле носится, лазает и прыгает – будь здоров. Если прижмет, может с крыши на крышу сигануть, и ни разу еще не сорвался. Эх, какой бы знатный вор из него вышел! Но Рис говорит, что ему нельзя: на нем то ли заклятие, то ли порча, и если от его воровства кому-то станет плохо, он на другой же день помрет страшной смертью. Так что стянуть он может разве что какую-нибудь съестную мелочовку вроде булки или яблока, и то не у всякого. Ференц от всей души его жалел: талант есть, а пользоваться не моги.
Берда велел нижнереченским в случае чего за него заступаться, хотя обычно он успевал улепетнуть раньше, чем начинались неприятности. Правда, один раз не успел. Его тогда скрутили и затащили в подвал трое отморозков самого дрянного пошиба. Что произошло после, никто не видел, но их всех нашли в этом подвале мертвых, с растерзанными глотками. Рваные раны, следы клыков, как будто напала собака. Или что-то похуже собаки. Рис ничего толком объяснить не мог: вроде он каким-то образом вырвался и убежал, но что за существо атаковало его мучителей – не понял, не рассмотрел. Он потом еще долго ходил перепуганный, шарахался от каждого встречного.
– Гля! – Труди пихнул Ференца в бок, показывая на грязную арку подворотни. – Чего там?
Ференц уже и сам заметил: толпа народу, стоят, галдят, словно что-то стряслось.
Держась ватагой, настороженно зыркая по сторонам, пацаны вошли во двор – вдруг тут можно чем-нибудь поживиться?
Распахнутое окно на первом этаже. В темной полости комнаты гудят мухи. Запах, как в лавке мясника, где рубили сырое мясо. Много сырого мяса.
Внутри кто-то надсадно рыдал, и у всех, топтавшихся во дворе, лица были бледные, как скисшее молоко. Разговаривали вполголоса, как будто боялись, что ветер подхватит их слова и унесет, куда не надо. Среди этих тревожно шелестящих реплик Ференц разобрал: «…ждали в гости дочь с ребятенком, еще вчера были такие веселые, улыбались, собирались лепешек напечь…», – а потом еще имя – Гонбер.
Ну, если Гонбер, все понятно.
От страшного запаха и оглушительного жужжания мух Ференца Берду слегка мутило. Самый младший в банде, Петруш, и вовсе позеленел, того и гляди с завтраком попрощается – он совсем шкет, одиннадцатилетка, да и страшилок о Гонбере Живодере наслушался по самое не хочу. Как, впрочем, и все остальные.
Никто не знал, кто такой Гонбер по видовой принадлежности – демон или человек, но все были в курсе, что он убийца-живодер, и счет его жертв идет на тысячи, и с ним не раз пытались разделаться, и за его голову обещана не одна зашибенная награда, прикончи его – озолотишься. Откуда он появился, дело темное, но произошло это около тридцати лет назад. Герцог Эонхийский сначала собирался с ним расправиться, а потом неожиданно сменил гнев на милость и взял его под защиту. Неофициально – но этого было достаточно, чтобы за Гонбером с тех пор в открытую не охотились.
Минувшей ночью он убил двух стариков, ждавших в гости «дочь с ребятенком». Наверное, это она сейчас плачет – приехала с утра пораньше, отперла дверь своим ключом и увидела… Ференц мог представить, что она там увидела: лужи крови, по всей комнате внутренности, кишки… А ребятенка, должно быть, увели к соседям.
– Хальнор, да услышь нас, наконец! – запрокинув лицо к холодному пепельному небу, выкрикнула костлявая тетка в заношенном халате и тапках на босу ногу. – Ты же бог, ты Страж Сонхийский! Почему ты все это позволяешь?! Убей изувера, чтоб он подох!
Одни поспешили отойти в сторону, другие предупреждающе зашикали: проклятый Страж Мира в своем нынешнем состоянии вряд ли услышит ее вопли, зато герцогские шпики или сам Живодер – вполне даже могут, и быть тогда глупой старухе следующей жертвой.
Петруша все-таки вырвало. Не его первого, под ногами у понурых зевак уже пестрело несколько растоптанных пятен свежей блевотины.
– Пошли, – сипло позвал Ференц. – Че мы тут забыли… Время задарма тратим.
Когда вышли на улицу, он, сам не зная почему, поглядел вверх – и вздрогнул: неподалеку высился необитаемый сонный дом, и на последнем поднебесном этаже маячила в лоджии, выделяясь на фоне светлой стены, человеческая фигурка. Кто там – Рис, успевший забраться на самую верхотуру? Или Гонбер, который, как рассказывают, тоже может беспрепятственно гулять по опасным хороминам?
Ференц поежился – так, чтобы пацаны не заметили. Ему очень хотелось верить, что сверху за ними наблюдает Рис, а не Гонбер.

Ивархо – большой остров, но это всего-навсего остров, сиречь кусок суши, со всех сторон окруженный водой. Отсюда никуда не денешься. На протяжении последних полутора лет Гаян считал это обстоятельство недостатком, но теперь переменил свое мнение. Тем, кого он подрядился убить, затеряться негде.
Обавия Клаха, старосту деревни Верхние Перлы, он выследил в городе. Тот приехал с товаром: копченая рыба и редкие лекарственные водоросли, все отборное, отменнейшего качества. Каким образом Верхние Перлы десять лет назад расплатились за это качество, Клах, наверное, предпочитал не вспоминать. Меньше помнишь – крепче спишь. Главное, что торговцы с материка такой товар с руками оторвут, а что было десять лет назад, давно уже быльем поросло.
Зажиточный рыбак, степенный и осанистый, глаза табачного цвета прячутся за дряблыми обвисшими веками, словно в засаде. Смоляные, с сединой волосы он заплетал на пиратский манер, брился так, что на щеках и подбородке оставались порезы – не результат криворукости, а дань странноватой местной моде. По ивархийским поверьям, если исполосовать себе физиономию во время бритья, тем самым отведешь более серьезную беду, откупившись от нее малой кровью.
Гаян к этим суевериям относился скептически. Скоро и сам Обавий Клах обнаружит, что ни от чего он своими царапинами не откупился.
Его сопровождал нескладный парень с луково-рыжей косицей и выпирающими лошадиными зубами, судя по ругардийскому выговору – еще одна залетная птица вроде самого Гаяна. При Клахе он выполнял обязанности толмача и советчика по заморским торговым уловкам. Прижимистый ивархиец не хотел продешевить.
Ни тот, ни другой не обратили внимания на смуглого темноволосого мужчину лет тридцати с небольшим, с аккуратно подстриженной бородкой и безразлично прищуренными глазами. Черная шелковая рубашка с красной вышивкой по вороту, шаровары из добротного сукна, на поясе кинжал и кошель. Видно, что не рвань, и на прощелыгу не похож. Клаху бы задуматься, а не похож ли этот прилично одетый господин на наемного убийцу, но он решительно не желал вспоминать о том обстоятельстве, которое могло стать поводом для такой напасти. Перспектива грабежа его покамест не пугала: торг еще не завершен, и деньги не переданы из рук в руки, а товар хранится в надежном месте – в пакгаузе под замком.
Гаян, украдкой за ним следивший в переполненном зале гостиничной ресторации, отметил, что староста Верхних Перлов – мужик крепкий и должен неплохо владеть ножом. Очень может быть, что в молодости пиратствовал, у островитян это своего рода отхожий промысел. Зато второго можно в расчет не брать, это не охранник, а цивильный грамотей, к тому же он не заказан .
Ресторация оглушала многоголосой болтовней, женскими взвизгами, пиликаньем скрипки, слепила зеркалами в простенках и золотозубыми улыбками ругардийских торговцев. «Сытая камбала» – заведение не настолько роскошное, как «Островная корона», зато обстановка здесь куда более непринужденная. Самое главное, демоны тут нечастые гости. Из «Короны» Гаян с Лиузамой уже три дня как съехали – после того, как им подали на завтрак свиные отбивные.
Сами по себе котлеты нареканий не вызывали: свежие, неплохо приготовленные, в меру сдобренные приправами. Если бы только Лиузаме не взбрело в голову поинтересоваться, откуда взялось это мясо!
– Свинину, что ль, из-за моря привезли? – справилась она у слуги, принесшего в номер завтрак. – А то болтали, тут, на острове, все, что было, уже подъели…
И кто заставлял этого балбеса, расторопного, но недалекого, с ходу выкладывать правду?
– Никак нет, госпожа, то есть, истинно так, подъели, но свинку эту, с позволения сказать, держали не для кухни. Господа из демонов ее это самое… С вашего позволения, телесным утехам предавались, а нынче ночью свинья померла, не выдержамши, вот мы и решили, пользуясь оказией, господ постояльцев отбивными котлетками порадовать… Кушайте на здоровье!
Гаян понял, что он это есть не будет. Прошли те времена, когда он с голодухи готов был слопать все, что хотя бы отдаленно походило на еду, и дрался с береговым зверьем за моллюсков и трясоногов.
Лиузама свела к переносице белесые брови и решительным тоном, словно отодвигая от себя что-то невидимое, произнесла:
– Благодарствуем, но мы тогда покушаем чего-нибудь другое. Заберите свою гадость и дайте нам рыбные фрикадельки!
Слуга слегка обиделся, но спорить не стал, подчинился безропотно. Работа в «Островной короне» приучила его к тому, что пререкания с постояльцами иной раз чреваты самым плачевным исходом.
– Гаян, не хочу я больше тут жить, – объявила Лиузама после завтрака. – Они свиней трахают, и свиньи, видишь, от этого умирают… Давай куда-нибудь переселимся? Хоть в халупу, но подальше, а то здесь тошно.
– Как скажешь, – согласился Гаян.
Его тоже нервировало соседство демонов, а Лиум за прошедшие дни более-менее освоилась и в целебных ваннах по нескольку раз в день больше не нуждалась.
Она не хотела, чтобы он обращался к ней на «вы» и называл ее «госпожа», или «моя леди», или «сударыня». «Я тогда чувствую себя странно, словно все вокруг стеклянное», – что она под этим подразумевала, он так и не понял, но на общение без формальностей согласился сразу. Гаян и Лиузама, два потерянных существа с исковерканным прошлым и неопределенным будущим – к чему им разводить между собой церемонии?
Он почти допил свое пиво, когда по залу «Сытой камбалы» пробежала волна ропота:
– Айвар!.. Айвар идет!
Началась суматоха, часть публики потянулась к выходу. Нескладный ругардиец что-то говорил Клаху – вероятно, объяснял, кто такой Айвар и почему его надо бояться – потом оба встали. Немного выждав, Гаян тоже поднялся. Пока все складывается благоприятно.
Клиент и его спутник повернули к лестнице. Следуя за ними с рассеянным видом, Гаян мимоходом бросил взгляд в сторону распахнутой двери. Розовато-лиловая сумеречная улица казалась опасной, как бездонный омут. У края узкого тротуара стояла запряженная ишаком замызганная коляска. Напротив, возле освещенной масляными фонарями фиолетово-белой стены, выстроились девицы в сетчатых мантильях. По середине мостовой неспешно вышагивал дородный черноволосый детина в темном балахоне вроде монашеского, подпоясанный широким узорчатым кушаком, с футляром за спиной. Звали детину Айвар, а в футляре у него была лютня.
Обавий Клах и его толмач уже скрылись за изгибом лестницы. Деревянные ступеньки на каждом шагу скрипели. Кто-то из поднимавшихся впереди уронил бутылку: ругань, хруст стекла, шибающий в нос винный запах, сверху падают тяжелые сладкие капли. Проще всего догнать и ударить в толкучке, но Клах должен напоследок узнать, за что его убивают – это обязательное условие.
Когда Гаян вместе с несколькими пьяными постояльцами добрался до четвертого этажа, снизу донесся приглушенный перекрытиями громовой возглас:
– Здравия вам, люди добрые!
Иной раз говорят, что нет ничего хуже безголосого песнопевца. Как же тогда насчет песнопевца голосистого, но начисто лишенного музыкального слуха? Айвара природа одарила мощным богатым басом, зато на ухо ему тролль наступил – не иначе, из зависти. Нимало не смущаясь сим обстоятельством, он избрал стезю странствующего барда и уже с полгода изводил жителей острова Ивархо своими концертами. Те согласны были заплатить вскладчину, лишь бы отослать эту луженую глотку на материк, но никто не соглашался брать его на корабль: он же во время путешествия будет петь ! Злые языки поговаривали, что с таким голосиной ему бы податься в некроманты – поднимал бы мертвецов безо всякой волшбы, одним своим трубным ревом, но, к несчастью, способностей к магии у него было столько же, сколько к вокалу. А брать на душу грех и убивать песнопевца, взывающего к Стражу Сонхийскому, желающих не находилось.
Тускло освещенный коридор с дверями по обе стороны и затоптанной ковровой дорожкой. Завернув в тупичок, Гаян коротко постучал в предпоследнюю дверь. Представился торговцем, справился насчет лекарственных водорослей, называемых «рыбьим ожерельем» и «волосами Каривы»: он-де готов дать за товар настоящую цену, не то что другие. Обавий Клах заинтересовался, а его советчик, которого звали Закер, забеспокоился – видимо, ругардийские купцы посулили этому парню приплату, и пока он оправдывал их надежды, но появление конкурента грозило похерить все его старания.
Не вдаваться в разговоры на рыночную тему, иначе поймут, что гость в этом ни бельмеса… Гаян выложил на стол кошель с золотом – «задаток» – и предложил обмыть сделку. Попробовав на зуб одну монету, другую – никакого обмана! – Клах ударил ладонью по засаленной столешнице и азартно провозгласил:
– Эх, по рукам! Наливай!
– Климьярейское, на травах, – Гаян вытащил из кармана шаровар плоскую серебряную фляжку. – Чай, не в первый раз сторговались…
Староста Верхних Перлов после намека на дальнейшее сотрудничество засиял, как восхитившая Лиузаму люстра в вестибюле «Островной короны», а Закер окончательно скис, но от дорогого вина не отказался. У его нанимателей уводят дойную корову, и он ничего не может сделать, только глазами хлопает – так хотя бы выпить с горя за счет победителя.
Гость разлил ароматное содержимое фляги по кружкам. Для него тоже нашлась посудина, но он пить это  не собирался.
– За прибыток! – предложил староста, после чего оприходовал свою порцию и смачно крякнул.
Закер, с покорной миной записного неудачника, выцедил вино медленно, смакуя каждый глоток. А Гаян даже не пригубил, только вдохнул дурманящий букет и поставил кружку на стол.
Снизу доносились обрывки громового немузыкального пения, из-за стен – нетрезвые голоса сбежавших от Айвара гуляк. Гаян дождался, когда в табачных глазах Клаха и в жидковато-голубых глазах Закера появится тревожное недоумение и оба на своих стульях обмякнут, как набитые соломой куклы, и только после этого задал вопрос. Уже совсем другим тоном:
– Десять лет назад вы у себя в деревне так же пили за прибыток?
После затянувшейся паузы у старосты Верхних Перлов кровь отлила от изрезанных бритвой обветренных щек, но он продолжал молчать. Вместо него заговорил Закер, тихо и сдавленно:
– Вы нас отравили? За что, услышь меня Хальнор, какая нелепость…
– Это не яд. Зелье, называемое тиркаце, оно временно лишает человека способности двигаться и кричать. Через два часа оклемаетесь.
– Вы меня не убьете? – стуча зубами с риском изувечить себе язык, вымолвил ругардиец.
– За вашу жизнь мне ни гроша не заплатили, – равнодушно бросил Гаян.
Можно бы презирать этого размазню с несуразной луковой шевелюрой, однако… Сам-то он разве показал себя с лучшей стороны? Не сейчас, не вчера и не год назад, а в то время, когда еще не был бродягой Гаяном… Наверное, так же непрезентабельно выглядел. А что трясся точно так же – это без всяких «наверное».
Испытывая не столько презрение, сколько досаду, он повернулся от белого, как известка, Закера к своему клиенту.
– Это тебе гостинец от Лиузамы. Помнишь такую?
– Она… Она вернулась?..
– Родила три выводка Морскому Владыке и вернулась. Большая редкость, верно? Обычно девушки, которых отдают Хозяину Океана, умирают при первых же родах. Или, если все-таки доживают до истечения срока, теряют человеческий разум и навсегда остаются подводными жительницами. А Лиузама выжила, не сошла с ума и попросилась домой. Трижды произведя на свет потомство, она заработала свободу выбора, и Морской Владыка выполнил ее просьбу.
– Откуда ты столько об этом знаешь? – затравленно прохрипел Обавий.
– Было время, я кое-что читал на эту тему.
– Владыка ее богато одарил, ведь так? И у нее теперь есть дети – лютые морские твари, которые выполнят все, что она велит, если то в их силах и не поперек воли Владыки. В деревне она была никому не нужной приблудой, а теперь заживет, как госпожа! В шелках будет ходить, на серебре кушать… За что же меня убивать, а?..
– Перед тем как утопить, ее избили до потери сознания. Помнишь?
– Так она убежать хотела! Кусалась, лягалась, бранилась… Вот наши бабы и осерчали…
– Зачем вы это с ней сделали?
– Не со зла, – пытливо и отчаянно глядя на убийцу, заверил староста. – Без жертвы Морской Хозяин ни рыбы, ни жемчуга, ни водорослей ценных не давал… Ради достатка деревни, истинно так, не со зла…
– То есть из-за денег, – подытожил Гаян. – Вот и я тебя убью из-за денег, потому что Лиузама мне за это хорошо заплатила. Оно будет справедливо.
– Да глухой ты, что ли, услышь меня Хальнор, нам же деваться было некуда!
– Не тебе поминать Хальнора, он бы ваши обычаи не одобрил. Было вам куда деваться. Могли перебраться на материк, заняться вместо рыбного промысла разведением виноградников или чем-нибудь еще в этом роде.
– Сняться с насиженного места из-за одной девки? Да ты в своем уме?!
– Ей было больно вынашивать и рожать морских тварей. Не случайно большинство девушек от этого умирает. Ее тело изуродовано, ни грудей, ни талии, ни зада – выглядит, как растянутый кожаный мешок, словно ей девяносто лет, а не двадцать шесть. И она никогда не сможет родить ребенка, у нее внутри что-то истощилось и повредилось, лекарь сказал, это непоправимо. Короче, за все за это.
– Нет, ты меня выслушай…
– Постойте, – подал голос Закер. – Извините, не знаю, как вас зовут, но сначала надо рассмотреть проблему с разных сторон. Мы имеем благополучие целой деревни и судьбу отдельной девушки, принесенной в жертву общему благу, поэтому, разбирая вопрос о правоте, давайте взвесим все за и против…
«О Хальнор, только этого не хватало!» – мысленно взвыл Гаян.
Судя по всему, Закер принадлежал к числу тех любителей диспутов, которых хлебом не корми, только дай порассуждать и поспорить о чем угодно. Когда-то – сто лет назад или всего лишь тринадцать? – Гаян и сам таким был, но с тех пор много воды утекло, так неужели этот болтун угадал в нем родственную душу? Хотя, скорее, просто решился на рискованный финт – заморочить головореза словопрениями, протянуть время, вдруг так или иначе повезет, потому что в карманах ни гроша, и если Клаха убьют, Закеру за хлопоты никто не заплатит.
– Я согласен, ваша точка зрения имеет право на существование, но прошу вас, давайте посмотрим на ситуацию с точки зрения Верхних Перлов…
– У меня нет точки зрения. Я наемник.
Приподняв грузного старосту за шиворот, он ударил точно в печень. Клах негромко завыл, оседая на пол. Тяжелый деревянный стул опрокинулся, грохот на мгновение заглушил стоны.
– За Лиузаму и Кевриса, – сказал Гаян.
Его нанимательница велела произнести эти слова, когда Клах будет умирать.
Ивархиец затих, а Закер дышал громко и неровно, словно ему не хватало воздуха в этой полутемной комнатенке с дешевой матерчатой обивкой по стенам и трупом на полу.
– Это тебе, – Гаян достал из кошеля и положил перед ним две золотых монеты. – За упущенный гонорар.
– Я не запомнил, как ты выглядишь, – пробормотал Закер.
– Не имеет значения.
Действительно, не имеет. На Ивархо давно нет закона, воротилы вроде Груве никого не боятся, и уж тем более никто не захочет связываться с Морской Госпожой  и ее наемником.
Айвар в зале ресторации вовсю драл глотку, заглушая нестройные звуки собственной лютни. Наконец он замолчал, и неторопливо спускавшийся по лестнице Гаян испустил вздох облегчения, но через минуту снова зазвучал гулкий голос:
– А теперь послушайте песнь о том, как Хальнор Страж Мира и Тейзург, прозванный Золотоглазым, приняли под стенами Марнейи неравный бой, и что из этого получилось!
Не задерживаясь, Гаян шагнул в душные тропические сумерки. Нечего там слушать. И так каждому ребенку известно, что из этого не получилось ничего хорошего.

Ференц Берда решил сделать, как лучше.
Если Рис не может слимонить ничего стоящего из-за какого-то там проклятия или сглаза, надо его от этой колдовской мерзопакости избавить. По гроб будет благодарен. И дед останется доволен: он учил Ференца, что добрые дела могут быть таким же полезным орудием, как отмычка или подложная расписка, иной раз вместо грубого принуждения куда лучше подстроить, чтобы человек был тебе обязан, не прогадаешь. Старый Берда знал, о чем говорил, он все Нижнеречье держал в руках, и все его душевно уважали, никто не хотел другого главаря.
Ференц старался во всем подражать деду. Тот советовал подружиться с Рисом: мол, если сумеешь его к себе привязать, много выгоды через то получишь.
Утром двадцать восьмого дня месяца Талых Вод перед дверью тетки Хии на улице Босых Гадалок остановились два молодых человека старшего школярского возраста. Да, оба выглядели, как молодые люди , а не как беспризорная шваль. Специально помылись с душистым мылом и надели одежку, приличествующую юнцам из порядочных семей, будущим труженикам и налогоплательщикам.
Выслеживать Риса по второму разу не пришлось, тот сам пришел на хату и сказал, что согласен.
Когда проходили мимо разубранных бумажными пионами и зазывно пестреющими тканями витрин Галантерейки, Ференц мечтательно заметил:
– Уж хапнем так хапнем, а потом с девками загуляем! Вина всякого перепробуем, хоть залейся, закусывать будем колбасой и конфетами, во житуха мечтательная пойдет, ага?
Рис, о чем-то задумавшийся, ответил рассеянным междометием, словно ему толкуют о позавчерашнем дожде или о количестве ворон на окрестных деревьях. Ну, как с таким подружишься? Дружбаны – это те, с кем есть о чем поговорить: о шалавах, о выпивке, о том, кто чего хапнул и как ушел от кургузов… А с этим непонятным существом какая может быть дружба?
Ветер морщил коричневую воду в лужах, раздувал женские юбки, расшатывал плохо закрепленные водосточные трубы. Этот сырой весенний ветер душу трепал и баламутил так же, как все остальное в грязном после недавно сошедшего снега Эонхо, и Ференц, чтобы не поддаваться ему, снова попытался завязать разговор:
– Ты чего себе наперво купишь, когда деньгу зашибем?
– Я не куплю, – на этот раз Рис поддержал общение – наверное, пронизывающий ветер и ему выворачивал душу, как болтающуюся на бельевой веревке рубашку. – Я учиться пойду.
– На мага?
– Не-а, какой я тебе маг… На убийцу.
От неожиданности Ференц Берда наступил в лужу.
– Рис, ты че, псих? Маг ты фартовый, не прибедняйся, а убийца из тебя – положи, где лежало. Ты же мухи обидеть не можешь, кого ты убьешь?
– Гонбера.
– А-а-а…
Такую мечту Берда Младший понимал. Кто же не хочет грохнуть Гонбера и получить все обещанные за него награды? Еще и героем станешь, девочки будут на тебе гроздями виснуть – выбирай любую или всех скопом. Это мечта что надо!
– Когда мне заплатят за Живодера, я отправлюсь искать город Танцующих Огней. Где-то же он есть, и я обязательно должен туда попасть, – конец фразы Рис произнес затихающим голосом, почти шепотом.
О таком городе Ференц никогда не слыхал. Или, вернее, слыхал, но только от самого же Риса, и больше ни от кого. Тот у всех спрашивал, не знают ли они что-нибудь о городе Танцующих Огней. Не иначе, это его заморская родина.
В Школу Магов он попал с нузобийского невольничьего рынка: один из достопочтенных мэтров Гильдии ездил по делам в Нузобию и заодно прикупил у работорговцев мальчишку, в котором разглядел крупицу магического дара. А откуда Рис взялся в Нузобии – неизвестно, он тогда был совсем малолеткой, и того, что случилось с ним раньше, не помнит. Наверное, пираты украли. Город Танцующих Огней ему часто снится, и он хочет туда вернуться, да только разве можно вернуться в место, о котором ни одна живая душа не слышала и ни в одной книжке не написано? Насчет книжек проверено, старший Берда нарочно посылал одного грамотея в Герцогскую библиотеку, но тот о городе с таким названием ни полслова не нашел. Может, его и не существует, может, Риса просто-напросто преследует наваждение?
Тоже, кстати, повод сводить его к тетке Хие, та мерекает и в порчах, и в наваждениях.
– Так зачем столько хлопотни? Глянь, как у тебя лепится: получил деньги – потратил их на учебу – прикончил Гонбера – опять получил деньги – пошел искать свой город. Не проще ли вот так: получил деньжата – и сразу ищи на здоровье хоть по всему свету?
Ференц осекся и мысленно обозвал себя дурнем: зачем его надоумил, и вправду ведь после дельца умотает на поиски… Но беспокоился он напрасно, Рис не внял здравому совету.
– Сначала я убью Живодера, после этого буду искать город Танцующих Огней.
– Думаешь, там лучше, чем в Эонхо?
– Там хорошо, – в негромком голосе Риса промелькнул тоскливый надрыв. – Рано или поздно я туда все равно попаду, но хотелось бы поскорее.
Теперь уже Ференц не придумал, что ответить, и издал невнятное междометие. Если бы произнес те слова, какие Рису надо было услышать, наверняка бы что-то сдвинулось, и они бы хоть на чуть-чуть стали друзьями, но поди сообрази, что сказать такому, как он!
Для того чтобы не понимать друг друга, совсем не обязательно говорить на разных языках. Эта мысль Ференца удивила, и в течение некоторого времени он пробовал ее на вкус, словно экзотический леденец. Ему редко приходили в голову отвлеченные мысли.
– Тако говорит, видел тебя двадцать третьего дня около храма Кадаха Радеющего. Перед пожаром. Слышь, люди болтают, что жрецы Кадаха всяко честили Гонбера, поэтому он спалил ихний храм. Тако там хапнул скатертку для ритуалов, шитую золотом, и большущий пирог с капустой из корзинки для бедных. Ну, подсуетился, когда все добро наружу вытаскивать начали… Он Радеющему уже две свечки в другом храме поставил, по отдельности за пирог и за скатертку, чтобы тот его простил. Кадах добрый бог. А ты хоть чем-нибудь поживился или просто глазел, как оно горит?
– Я не успел их предупредить. Я понял, что у них случится беда, хотел сказать и опоздал. Если б я раньше это почувствовал…
– А потом куда делся? Мы всей бандой пришкандыбали, а тебя уже нет. Где был?
– Не знаю.
– Как так – не знаешь, где был и что делал?
Ференц решил, что он заливает.
– Иногда не знаю.
После этого признания Рис закусил губу, словно сразу пожалел о своей откровенности.
Улица Босых Гадалок встретила их желтизной и слякотью. Старинные двухэтажные дома с мутноватыми окошками-сотами. Грязные потеки на стенах. Крыши с загнутыми краями, крытые лакированной черепицей цвета осенних листьев. Никогда не просыхающие лужи в углублениях дряхлой мостовой, расползающейся на отдельные булыжные островки.
Здесь было людно: рослая зеленщица, бормоча под нос ругательства, маневрировала со своей расхлябанной тележкой среди колдобин, несколько горожан и горожанок шли мимо по своим делам, иные из них останавливались, присматривались к вывескам. Впереди маячило двое кургузов в коротких форменных плащах, ярко-синих с белой каймой. Завидев их, Берда-младший напрягся, но напомнил себе, что он сейчас не шпана нижнереченская, а цивильный мальчик, и на всякий случай шепнул своему спутнику:
– Не беги. Они нам тута ниче не сделают.
Прикид – не прикопаешься, сам он похож на купеческого сынка, а Рис, со своей свежевымытой гривой и темными глазищами в пол-лица, смахивает на одно из тех бледных юных дарований, которые с утра до ночи прилежно пиликают на скрипке или сочиняют трогательные стишки на радость господам меценатам. Если кургузы все-таки привяжутся – ныть и твердить плаксивым голосом, что сбегать с уроков больше не будем, это он еще перед выходом подельнику растолковал.
С теткой Хией дед Ференца когда-то любился. Давным-давно, когда у нее был всего один подбородок, и не было жирной черной бородавки на лбу, и щеки не свисали до воротника. Старый Берда утверждал, что она была красавицей хоть куда, и он на нее кучу денег в охотку потратил и дважды дрался на ножах за ее честь, но потом они все равно разлаялись и расстались, потому что Хия, как и другие ведьмы, норовила командовать полюбовником, который не из магов, а Берда разве такое стерпит?
На ней был засаленный капот из малахитового атласа, голова обмотана, как чалмой, застиранным цветастым платком. Отворив дверь, Ференца в образе пай-мальчика она в первый момент не узнала, и тот про себя радостно ухмыльнулся: богатым буду, дельце с пелериной выгорит!
Дальше следовало проявить смекалку, чтобы все обстряпать в наилучшем виде, и тут он показал себя достойным внуком Берды Нижнереченского. Когда Хия провела их в свою приемную, тесно заставленную пыльной плюшевой мебелью, Ференц украдкой подмигнул, состроил рожу и мотнул головой в сторону двери, перед этим кивнув на Риса, который изумленно уставился на громадное, в полстены, панно из засушенных цветов.
Вдвоем они выбрались в полутемный коридор, где пахло валерианой, мятой, канфой, и сквозь эти запахи пробивалась слабая вонь отхожего места.
– С чем пришли? – осведомилась старуха, не спуская подозрительных глаз с Риса, оставленного в приемной.
Ференц попытался прикрыть дверь, но она не позволила, опасаясь, что незнакомый парнишка втихаря что-нибудь стырит.
– Тетушка, проверьте его на порчу и сглаз. Он воровать не может. Сказал, от этого помрет.
– Так вас, бедокуров, – одобрительно ухмыльнулась старая ведьма.
– Тетушка, мы расплатимся по-честному, падлами будем!
– Вы и есть падлы, – резонно заметила Хия.
– Тетушка, ну, пожалуйста, вы же добрая волшебница, а он для вас потом сворует что-нибудь хорошее или деньгами отдаст.
Шептал еле слышно, чтобы Рис не услышал – кто знает, как он отнесется к такой инициативе? Вдруг сразу задаст стрекача… Насчет своего смелого обещания Ференц рассудил, что никакой недоштопки тут нет: избавленный от злых чар, Рис, конечно же, не откажется отблагодарить свою спасительницу. А пока то да се, в гости к хозяйке дома через дорогу пожалует принцесса Лорма, и тогда он сможет расчухать, велики ли шансы на благополучный исход затеи с пелериной. Одной стрелой двух уток, дед будет гордиться Ференцевой изобретательностью! Ференц решил, что похвастает перед дедом после, когда все будет в сахаре.
– Ладно, погляжу, – ворчливо согласилась тетка Хия. – А если ты, пока я буду с ним возиться, что-нибудь хапнешь – чирей на задницу наведу, понял? Пока вы здесь, лучше забудь о том, что у тебя есть руки.
Когда она вернулась в комнату, Рис все так же рассматривал старое осыпающееся панно из полевых цветов и крашеной соломы.
– Подойди сюда, – властно окликнула его Хия. – Головушка не болит?
– Немного, моя госпожа.
Ишь ты, умеет воспитанного корчить. Ференц слегка удивился неожиданной обходительности этого городского дикаря, а потом смекнул, что дает о себе знать трехлетнее пребывание в Школе Магов: там малолетки живо приучаются вести себя вежливо с взрослыми чародеями и чародейками.
– Непосвященный заработает мигрень, если будет долго пялиться на эти цветочки, – Ференц знал, что ведьма напропалую колпачит, сама же только что оделила его этой мигренью, на такие подходы она мастерица. – Сядь в кресло и расслабься, я избавлю тебя от недомогания…
Рис подчинился. Теперь дело на мази.
Ференц тихо, как изнывающая от скуки тень, слонялся туда-сюда по приемной, лавируя между лоснящимися плюшевыми креслами. Руки демонстративно держал в карманах: чирей на заднице ему без необходимости. Наконец услышал голос Хии, усталый и немного печальный:
– Теперь не болит?
– Нет.
– С тобой когда-то случилось что-то очень плохое. Что это было?
– Не знаю.
– Сиди пока здесь. А ты, Берда, пошли со мной, кое-чего поможешь.
Снова оставив Риса в приемной, они вышли в коридор, а потом еще и в прихожую.
– Дурачок ты, Ференц, – вздохнув, заговорила вполголоса бывшая дедова полюбовница. – Никакой он не вор, ни на полногтя, и вора из него не выйдет, хоть ты тресни. Пусть займется чем-нибудь другим, пока не поздно. Магической силы в нем всего ничего, на чайной ложке уместится, но есть что-то еще, и мне это «что-то» не нравится. Проклятие или порча, да, и оно спрятано за семью печатями. Ох, бедный мальчик, кого же он настолько разозлил?
Ференц хотел спросить, нельзя ли что-нибудь сделать для того, чтобы Рис все-таки стал фартовым вором, а все остальное побоку, но тут затрезвонил дверной колокольчик.
Еще одна старушенция в теплом черном платье, с массой тонких, словно крысиные хвостики, седых косичек, свисающих до лопаток. Разглядев, кто это – жрица Лухинь Двуликой, та самая, с которой знается принцесса Лорма! – Берда-младший малость струхнул.
– О ком это вы говорили, Хия? – любезно поинтересовалась престарелая жрица.
– О странном мальчике, который сидит у меня в приемной. Любопытный случай, не хотите посмотреть?
– Конечно-конечно!
Испытывая усиливающийся тревожный зуд, Ференц потащился за ведьмами.
При их появлении Рис испуганно встрепенулся и вскочил с кресла.
– Как вас зовут, юноша? – обратилась к нему жрица.
– Рис, моя госпожа.
– Просто Рис? У вас нет другого имени?
– Если и было, я его не помню.
– Откуда вы родом?
– Из города Танцующих Огней. Может быть, вы что-нибудь о нем слышали?
– Нет, Рис, не слышала. Но если ты позволишь, я попробую разобраться, в чем дело. Сядь.
Он послушно уселся в кресло, и старуха прикоснулась к его вискам тонкими пергаментно-белыми пальцами. Тетка Хия и Ференц стояли в нескольких шагах от них, не смея громко дышать. Жрица Лухинь то растягивала подкрашенные кармином сухие губы в блаженной улыбке, то страдальчески хмурилась. Тихонько пробормотала:
– И кто же с тобой такое сотворил…
– Проклятие? – со знанием дела осведомилась тетка Хия, в то же время больно съездив по затылку Берде-младшему, без всякой задней мысли потянувшемуся к фарфоровому слонику с отбитым хоботом.
– Оно самое, – неодобрительно подтвердила старшая чародейка. – Все кому не лень проклинают ближних и дальних из-за любого пустяка, да еще оправдываются: если сам Страж нашего мира проклят, почему нельзя проклясть моих недоброхотов? Словно злые дети. Сколько проклятий вы снимаете каждый приемный день со своих клиентов?
– По пять-шесть – это уж точно, только не любое проклятие можно снять, как загаженную одежку, вы же знаете. Иной раз бьюсь-бьюсь – и без толку, а иногда сразу говорю, что я тут не помогу, пусть кого посильнее поищут.
– Этому мальчику не смогу помочь даже я, – жрица с сокрушенным вздохом тронула за плечо Риса, который глядел на нее из-под своих волосяных зарослей удивленно и доверчиво. – Аура у тебя чудесная, как будто гуляешь в сумерках по цветущему весеннему саду, и мне бы хотелось тебя выручить, но это не в моих силах. Какая жестокость… Прости, если я тебя расстроила.
– Ничего. Я даже не знал, что проклят, и мне оно, вообще-то, все равно. Скажите, пожалуйста, как можно добраться из Эонхо до города Танцующих Огней?
– Мальчик, этот город еще не построили.
– Не может быть! Я же его помню…
– У Лухинь два лика, один смотрит в прошлое, другой в будущее. Тот лик, что смотрит в прошлое, не видит там города Танцующих Огней.
Глаза у Риса заблестели сильнее. Неужели сейчас расплачется, изумился про себя Ференц, прямо при этих тетках, при мне… Ну, с него станется, он же странный.
По мостовой загрохотали копыта, мягко зашуршали колеса, и за окном, совсем близко, проплыла бело-золотым кораблем громадная карета.
– Это ее высочество, мне пора! Хия, дорогая, я хотела бы у вас одолжить Книгу Вереска, чтобы кое-что показать ее высочеству. Если вас не затруднит…
Рис вдруг сорвался с кресла и, ни с кем не прощаясь, метнулся к выходу. Ференц вначале опешил, потом бросился за ним.
Они проскочили мимо белого экипажа с золотыми гербами на дверцах, мимо стайки зевак, мимо кургузов, что-то заоравших им вслед, миновали несколько переулков, и лишь тогда он наконец-то Риса догнал. Точнее, тот позволил себя догнать, остановился и выпалил прежде, чем Ференц успел открыть рот:
– Это смерть! Забудьте о пелерине, принцесса Лорма – это смерть!
И умчался, как ветер, словно у него на пятках выросли крылья.
Берда-Младший тоже заторопился прочь, подальше от кишащего кургузами квартала. Все накрылось! И на задуманном дельце можно поставить крест, и вокруг Риса какие-то непонятки, и старая ведьма-жрица вполне могла раскумекать, зачем они на самом деле туда приходили… Он подозревал, что дед его за это как пить дать выпорет.

Сбросив щегольскую приказчичью жилетку и повязав бандану, Гаян снова превратился в самого себя. Пока он выполнял заказы такого рода, главная часть его души как будто была скомкана и заперта в темной кладовке.
Вторым после Обавия Клаха стал некто Семгер, житель Верхних Перлов, также принимавший деятельное участие в том эпизоде десятилетней давности. Нож Гаяна настиг его в Шилванде, не то городишке, не то деревне на юге Ивархо. Те, кого кормило море, устраивали в этом местечке ярмарки – междусобойные, для своих, потому что судам к тому берегу не подойти.
Под водой прячутся Клыки Тейзурга – несметная рать острых рифов, готовых вспороть любое днище, а суша вздымается отвесной стеной – иссеченные трещинами и облепленные птичьими гнездами Унбарховы скалы. Имена древних магов, сделавших мир Сонхи тем, чем он ныне стал, намертво прилипли к этому гиблому берегу, а легенда утверждала, что именно Тейзург с Унбархом разворотили южную оконечность острова.
Вполне может быть. За время своих войн, растянувшихся на несколько сотен лет, эти двое много чего разнесли вдребезги.
Стерли с лица земли несколько десятков больших и малых человеческих поселений, оставили на месте бескрайнего Аркайского леса бескрайний бурелом, обрушили Подоблачную гору. Впрочем, похожие подвиги числились и за другими им подобными, хотя и не в таких масштабах.
Расколотили на куски ледяной панцирь Белого Окраинного материка, из-за чего прибрежные глыбы сползли в океан, и случился потоп, после которого Рийская земля превратилась в Рийские острова, но клянут их сейчас не за это.
Наплодили великое множество чудищ и мороков, да кто ж из могущественных этим не баловался?
Сонхи залечил бы раны, не в первый раз, последствия катастроф растеклись бы и постепенно сошли на нет, как круги от брошенного в воду камня, однако в ходе своих разборок Унбарх с Тейзургом угробили Стража Мира.
До тех пор считалось, что это невозможно, но мало ли, что там считалось. Существа, называемые Стражами Миров, неуничтожимы. Их сила безмерна. Что ж, Унбарх нашел способ с помощью второго постулата свести на нет первый, а Тейзург, как это и раньше случалось, был главным виновником той злосчастной заварушки.
Что правда, то правда: это была самая смертоносная за всю историю Сонхи пара недругов, способная перевернуть вверх дном, изничтожить, порушить и загубить все, что угодно.
К подножию Унбарховой кручи Гаян спустился по железным лестницам, кое-как прилаженным в расщелинах. В ушах завывал теплый ветер, пахло йодом, пометом, птичьими гнездами, гниющей рыбой. Старые лестницы скрипели и опасно пошатывались. Под конец спуска его ладони были густо испачканы кровью и ржавчиной. Сполоснув руки в набежавшей волне, Гаян зашипел от боли. Поглядел на море, где едва виднелись в кипящей пене острия каменных клыков, на подавляющую одним своим видом скалу, снова на море. Ему пришло на ум, что здешние достопримечательности неспроста назвали так, а не наоборот: Тейзург, говорят, был коварен, а Унбарх – преисполнен величия.
Этот берег выглядел бы мрачно, если бы не тропическое солнце, заливающее золотым блеском и небо, и воду, и камни, и скопища гнезд, и черно-белые потеки помета на отвесной скале. Зато в пасмурную погоду здесь, наверное, до того тоскливо – хоть зубами скрипи.
Заселившие скалу птицы возились, беспокойно перекликались, и Гаян после короткого отдыха заторопился прочь, а то еще нагадят на голову или заклюют.
Он до полудня пробирался по кромке между волнующейся водяной прорвой в малахитовых переливах и нелюдимыми скалами, нагревшимися, как печка. До нитки вымок, но это было кстати, спасало от зноя, только ссадины жгло морской солью. Видел в полосе прибоя исклеванного чайками дохлого трясонога (спасибо, больше не интересуемся), размокший ботинок (заученным жестом прикоснулся к оберегу на шее), спаривающихся хурмунгов (пришлось дожидаться, когда сладострастные ящеры кончат и уберутся с дороги). Наконец морщинистую каменную твердыню сменил кустарник. Отсюда несколько часов ходьбы до Мизы – большого ремесленного поселка, где мастерят лодки, бочки, всякую снасть и утварь.
Пыльная розовато-бежевая дорога забирала в сторону от берега, к лысым холмам, о которых ходила дурная слава. По слухам, там пропадали средь бела дня и люди, и животные – нечасто, но бывало, а потом у подножия глинистых склонов, среди пожухлой травы и молочая, находили выеденные оболочки из тончайшей высохшей кожи. То, что их убивало, охотилось при свете палящего солнца. Рассказывали о «полуденниках», о «солнечных тенетах», но все это были домыслы, на самом деле никто ничего не знал.
Гаян не стал туда заворачивать. К Унбарху ее, эту дорогу. Вдоль кромки прибоя безопасней – по крайней мере, для того, кто состоит на службе у Морской Госпожи. Лиум не могла приказать своим выводкам разорить Верхние Перлы и убить тех, кто десять лет назад совершил жертвоприношение. Все, что ей оставалось, это нанять для расправы с жителями деревни постороннего головореза, согласного действовать на свой страх и риск. Зато она могла попросить детей Владыки Океана не трогать Гаяна.
Морской Хозяин в обмен на жертву обещал Верхним Перлам полные неводы рыбы, жемчуг, изобилие съедобных и лекарственных водорослей, и лодки не будут тонуть, и страшные волны высотой до небес не будут разбивать в щепы дома на берегу, и никакие твари и гады из моря не станут губить верхнеперловцев. Водяное божество соблюдало свою часть договора, но оно не принимало на себя обязательств защищать деревню от вернувшейся из пучины жертвы, чем и воспользовалась Лиузама. Положеньице, сравнимое с каким-нибудь юридическим казусом. То есть для жителей деревни положеньице, а для Гаяна заработок.
Дальше пойдет сложнее. Еще два-три убийства, и рыбаки догадаются, кто за этим стоит. И днем и ночью будут настороже, перестанут путешествовать поодиночке, наймут охрану. На Ивархо хватает голодных молодчиков вроде Гаяна, готовых работать за кормежку. Те не рискнут поднять руку на Морскую Госпожу, зато ее наемника прикончат за милую душу. Надо объяснить Лиузаме, что придется навербовать еще людей. Она ведь хочет извести всех взрослых мужчин из Верхних Перлов, принимавших участие в ритуале, и в придачу нескольких женщин, поймавших и избивших ее при попытке сбежать.
Гаяну подумалось, что это будет самая настоящая война, мелкомасштабная, но жестокая. Хотя все лучше, чем добывать на обед моллюсков и трясоногов.
Заброшенная вилла неподалеку от Мизы. Обветшалый кирпичный дом, задушенный цепкой хваткой корней и побегов, темным пятном маячил в зеленых сумерках. Там жили нетопыри, змеи, ящерицы, жуки, птицы, крысы и еще что-то бесплотное, не имеющее названия, а Гаян с Лиузамой соорудили себе шалаш из досок на краю галечного пляжа.
Возле шалаша горел костер, в котелке доваривалась уха: пусть Лиум превратилась из деревенской девчонки в Морскую Госпожу, стряпней она не брезговала и считала, что мужчину, особенно занятого таким важным делом, как охота на себе подобных, надо кормить досыта.
– Ну? – Круглые глаза, бесхитростные и печальные, уставились на него снизу вверх, как два бледных светлячка.
– Семгера больше нет.
– А я ужин сготовила. Дети принесли мне шмат осетрины, а лепешек и вина я купила в Мизе.
– Ты ходила в Мизу?
– Чего ж не сходить-то? Пройду чуток – сяду, отдохну, еще пройду – еще отдохну. Я же телом здоровая, только отвыкшая. Ты покушай. Небось нагулял аппетит. А после расскажешь, как убил его.
Уха была наваристая, нежные белые куски осетрины в перламутровом бульоне, а лепешки, слегка отдающие водорослями, свежие и поджаристые. Умяв честно заработанный ужин, Гаян рассказал, как было дело. Хотя чего там рассказывать: перехватил Семгера на рассвете за глинобитными сараями, когда тот возвращался на постоялый двор от гулящей шилвандийской вдовы, нанес два удара, убедился, что насмерть – и к Унбарховой круче, а то на дороге могли бы догнать.
– Ты не забыл сказать ему, что это за Лиузаму и Кевриса?
– Сказал.
– А он чего?
– Начал просить, чтобы я подождал, что мы должны выпить и поговорить, он-де угостит меня выпивкой.
– Какие у него были глаза?
– Испуганные, растерянные… Как будто он так до конца и не понял, в чем дело. Или не захотел понять.
– Следующие поймут, никуда не денутся. Иди отдохни, а если тебе надобно чего-то постирать, давай сюда, понял?
Всю стирку она взяла на себя, хотя могла бы нанять служанку, голодных девчонок на Ивархо не меньше, чем голодных мужчин.
Гаян заполз в шалаш, устроился на сложенном вдвое стеганом одеяле. После пешего путешествия спать бы ему, как убитому, но через некоторое время он проснулся. Разбудил его женский плач – в голос, с горестными причитаниями.
– …Кровиночка моя роди-и-имая!.. Убили тебя, не пожалели тебя… А-а-а… Да я бы всякого добра тебе накупила и надарила, а дарить-то некому-у-у… Кеви, братик мой Кеви… Ох, извели тебя, никого-то у меня больше не-е-ету-у-у…
Поспишь тут. Лиум всхлипывала и подвывала, в иные моменты ее голос становился душераздирающе тонким, на зависть цикадам из одичавшего парка вокруг виллы, зато Гаян уяснил, что Кеврис – это не влюбленный в нее мальчишка, убитый рыбаками при попытке сорвать жертвоприношение (Тейзург знает, с чего ему вначале пришла в голову такая театрально-романтическая версия), а младший брат, для которого, судя по монологу Лиузамы, тоже все закончилось плохо.
«Все понимаю, но зачем так вопить? Или ей просто прокричаться надо после десяти лет рыбьего молчания? До сих пор у нее не было истерик, а теперь наконец-то прорвало… Сама она не уймется».
Сколько-то времени Гаян все-таки проспал, потому что стояла глубокая ночь. Восковая луна заливала белым сиянием россыпи гальки, натянутую меж двух кустов веревку с мокрой одеждой, светлые волосы Лиузамы, которая уткнулась лицом в ладони и раскачивалась в такт своим стенаниям, блестящую ширь океана, неясные черные фигуры возле пенной кромки. Множество черных фигур. Одни по-лягушачьи сидели на берегу, другие плескались на мелководье, их была целая армия. Гаян чувствовал взгляды – внимательные, прохладные, не звериные, но и не человеческие.
«Бог ты мой, да это же ее дети! Наверное, пришли все три выводка… Хотят ее утешить, но не знают как? Или думают, раз она плачет – значит, нуждается в защите?»
Медленно, чтобы не спровоцировать амфибий на агрессию, он подошел к Лиум, присел в двух шагах от нее. Дождавшись паузы, спросил:
– Так у тебя был брат?
– Младшенький… Извел его Обавий, шестилетнего убили, не пожалели… Ну, так и я нынче не успокоюсь, покуда всех душегубов не изведу!
– Его тоже принесли кому-то в жертву?
– Нет, – зареванная Лиузама помотала головой. – Просто убили. По злобе. Мы ведь там были пришлые, никому не нужные. Мы из Кунотая. Слыхал про кунотайский травяной народ? Это мы. Отец мой рано помер, и мама во второй раз вышла замуж, тогда и родился Кеви, а ее второго убили супостаты, когда Эонхийский герцог пришел на нашу землю. Наши мужики да парни воевать не умели, мы же всегда были мирные, никого не трогали, и до нас никому не было дела. Раньше не было, пока герцогу речка с нашей долиной не понадобилась. После войны мы подались в Набужду и маялись там, как беженцы, потом мама встретила своего третьего. Тот был с Ивархо, приплыл жемчуга ювелирам продавать, а мама у нас была красивая… – Лиузама уже не заходилась в истерике, а рассказывала связно, всхлипывая и шмыгая носом. – Взял он ее за себя вместе с нами, привез сюда, только здесь она сразу начала болеть – то желудком маялась, то от жары, и года не прошло, как зачахла. Надо было мне, дуре, сразу уйти с Кеви в город, хоть куда бы пристроилась в услужение, а мы остались в Верхних Перлах, в доме у того человека, Пейчохта. Я всякую работу делала, ничем не брезговала, а все равно смотрели, как на лишние рты. Хотя знаешь, Гаян, когда б за ту работу деньгами брать, совсем не мало бы вышло, если по совести, но они каждый день ругали нас дармоедами. Нешто не понимали?
– Все понимали, но им так было удобней, – Гаян обнял ее за мягкие дрожащие плечи. – Обычная история…
– Потом у них рыба ловиться перестала, а по ночам утопленники приходили, то по одному, то стаями, в окна заглядывали – это Хозяин Океана жертву себе требовал. Ну, и сговорились насчет меня. Я-то поначалу не поняла, еще обрадовалась – какие все вдруг ласковые стали, не бранятся, не попрекают. А Кеви то ли что-то подслушал и смекнул, то ли сердцем почуял, что они замышляют недоброе. Ему же было шесть лет, и взрослые не таились от него так, как от меня – мол, дите несмышленое, все равно ничего не поймет. А он понял. Староста Клах пришел к Пейчохту в дом, смотрит на меня, и Кеви тут как тут, на него смотрит, а потом вдруг схватил со стола нож, которым я лук резала, кинулся и ударил Обавия в живот! Только сверху поранил, силенки не те… Он вообще был слабенький, потому что родился недоноском, на седьмом месяце, в ту ночь, когда мы на заповедном болоте от супостатов прятались. Понятное дело, Обавий, здоровый мужик, отшвырнул его, как котенка, и он шибанулся о стенку, но опять потянулся к ножу. Пейчохт поймал его, не пускает, а Кеви кусается, вырывается и кричит: «Не трогайте мою сестру! Лиум, беги отсюда!» Староста сказал тогда: «Щенок одержимый, ты, Пейчохт, демоненка у себя под крышей приютил, убить такого выблядка надо!» Я в рев, меня заперли в чулане, и после Пейчохтова свояченица рассказала, что меня отдадут Морскому Владыке в обмен на его благоволение, а Кеви, братика моего, Обавий с Семгером посадили на телегу, со связанными руками, с веревкой на шее, и куда-то увезли, только на другой день к вечеру воротились. Не пожалели, душегубы, что ему всего шесть годочков… Ну, потом я однажды оттолкнула суку эту, Пейчохтову свояченицу, когда она мне поесть принесла, выскочила – и бежать, а бабы, которые близко случились, за мной кинулись, как стая гончих. Я их всех до единой запомнила, и всех этих сучек ты убьешь, как мы договорились. А когда меня раздели догола, и сделали мне на шее надрезы осколком раковины, чтобы выросли жабры, и посадили в дырявую лодку, я думала только о том, что не сдохну в их проклятом океане, пусть не надеются. Нарожаю Морскому Владыке морских тваренышей сколько надо и вернусь отомстить за Кеви. Братик мой младшеньки-и-ий…
Она прижалась к Гаяну теплым вздрагивающим телом и снова жалостно завыла.
– Погоди… Лиум, погоди, остановись на минутку! Ты сказала, твоего брата увезли на телеге и вернулись на другой день к вечеру? Тут что-то не так. Смотри, если предположить, что его удавили или утопили с камнем на шее, то получается, что слишком долго они ездили.
– Не утопили, – ее опухшее от слез лицо в потемках было таким же белым, как печальная восковая луна. – Я потом, когда освоилась, порасспрашивала у подводного народа, среди утопленников Кеви не нашли. Разве скинули в какой-нибудь колодец, где нет проточной воды, изверги окаянные…
– Да ты уверена, что его убили?
– Обавий сам же сказал, что его надо убить, и после куда-то увез… С веревкой на шее, а шейка то-о-оненька-а-ая…
– Сказать – еще не значит сделать. Обавий был дельцом, а судя по тому, сколько времени ушло на поездку, прошвырнулись они до города и обратно. Есть вероятность, что твоего Кевриса продали. Мне надо выспаться, а завтра я доберусь до Перлов и побеседую с Пейчохтом.
– Ты думаешь, Кеви живой? – прошептала Лиузама.
– Возможно. Прежде всего надо выяснить, куда его дели десять лет назад. Если бы ты рассказала раньше, я бы допросил их, перед тем как прирезать. Почему ты до сих пор молчала?
– Потому что дура, – кротко вздохнула Лиум, вытирая слезы.
Ее глаза казались огромными и смотрели на Гаяна с такой надеждой, что ему стало страшновато и захотелось очутиться подальше отсюда. Чего уж там, не умел он оправдывать ожидания, еще тринадцать лет назад в этом убедился.
Два дня спустя, на закате, он вернулся к шалашу усталый, но удовлетворенный, уселся на охапку высушенных водорослей и сообщил:
– Пейчохт утверждает, что Кеви продали кому-то в порту. Клах тогда сказал, что вырученных денег в аккурат хватило на лечение, поэтому он проявит добросердечие и не станет требовать с Пейчохта откупа за полученное в его доме увечье. Судя по всему, это самое увечье было ерундовой царапиной, однако он повсюду растрепал о ране на животе. Заметь, пресловутая рана не помешала ему назавтра после происшествия с ветерком прокатиться на телеге через пол-острова, но верхнеперловцы из уважения к своему старосте не усмотрели тут никакой неувязки. Ясно, им же хотелось чувствовать себя правыми, а версия насчет раны на брюхе у Клаха делала их пострадавшей стороной: приютили чужаков, и те вон как отплатили за добро.
– Ты убил Пейчохта?
– Пока нет. В этот раз он откупился. Отдал мне вот это, посмотри.
Гаян вытащил из кармана замшевый мешочек, распустил завязки, вытряхнул на ладонь два вырезанных из дерева амулета на плетеных шнурках.
– Это же наши! – ахнула Лиум. – Мой и Кевриса… У травяного народа есть обычай: когда рождается ребенок, шаман делает амулет, для каждого свой. Видишь, на моем бутон? По-нашему называется лиузама, это плавающая речная кувшинка, ее носит туда-сюда, и она повсюду нездешняя гостья. Угадал шаман с моим именем, правда же? Мама говорила, он три раза ворожил, не хотел давать несчастливое имя, но всяко выходило одно и то же. А когда к нему братика принесли, сразу сказал: «Это родился Кеврис!» У нас у всех травяные, древесные да цветочные имена, а кеврис – то же самое, что кошкина травка. Ты, наверное, знаешь, из нее плетут обереги, потому что она любую беду отведет, и готовят лечебные отвары, но братика имя не уберегло, все равно его не пожалели…
– Мы его найдем, – опасаясь, что она опять начнет причитать, перебил Гаян. – Если он жив, обязательно найдем. Этот амулет он носил на шее, так?
Лиум затрясла головой, подтверждая, со всхлипом выдавила:
– До самого того дня, когда он на Клаха с ножом бросился. Видать, амулет забрали перед тем, как свезти его на продажу. С веревкой на шее, как скотину, а не человеческого ребенка… Ну, недолго им жить на этом свете!
– Лиум, надо решить, что мы делаем в первую очередь: доканываем деревню или разыскиваем Кеви?
Громко и протяжно всхлипнув, она сказала сдавленным голосом:
– Сначала – братика. Ох, как он жил без меня все эти годы, пока я подневольно гостила на дне морском… Небось хлебнул горя, он же маленький, слабенький… Шестилетний…
– По-твоему, он так и остался шестилетним? Ему сейчас шестнадцать.
– И то правда, только мне не верится, что он уже не такой, каким я его помню, – бесхитростно согласилась Лиум. – Как будем искать?
– Для начала поедем в город, к гадателю, который по амулету определит, жив ли Кеврис, в какой стороне находится и светит ли нам его найти. Там есть один гадатель из настоящих. Древний старик, почти никого не принимает, но ты ведь можешь хорошо заплатить.
Свой амулет Лиузама надела на шею, второй убрала в замшевый мешочек и спрятала в застегивающийся на пуговицу внутренний карман безрукавки из темно-розового атласа, которую носила поверх платья.
Новой истерики не будет. Отвернувшись к морю, Гаян устало ухмыльнулся: хоть и вымотался до изнеможения, дело того стоило.
В город отправились спозаранку. Нанятая в Мизе повозка с плетеным кузовом катила, дребезжа, мимо усыпанного цветами кустарника, оранжевых холмов, сверкающих в отдалении осколков моря, вырубленных из красноватого камня зверовидных идолов, которые стояли на Ивархо с незапамятных времен. Порой это пестроцветье сменяла сизая пелена чахлунды – на плодородных землях, где раньше были рисовые, чайные или банановые плантации. Возница, лениво погонявший мула, сидел на грубо сколоченных козлах на расстоянии вытянутой руки, поэтому Гаян и Лиум за все путешествие перекинулись едва ли десятком слов.
Лишь бы оказалось, что братик Кеви жив, что его, паршивца, увезли на материк… Тогда Гаян очень скоро отсюда выберется. Иначе – дальнейшее прозябание в этом голодном солнечном раю, война с Верхними Перлами до победного конца, в перспективе нож под ребра или арбалетный болт в глаз.
Дважды на них нападали разбойники, но Лиум достаточно было выглянуть из повозки и пригрозить, что она позовет свои выводки, чтобы этих доходяг как ветром сдуло. По острову уже расползлись слухи о том, что на берег вышла Морская Госпожа.
– Худющие какие, – с сочувствием заметила Лиузама после второго инцидента. – А попросили бы по-людски, я бы им, бедняжкам, денег дала.
Трактир «Золотой финик» на окраине города – заведение более-менее чистое, с недавно побеленными стенами и комнатами внаем на втором этаже. Неподалеку жили родственники возницы, вот он и завернул сюда с согласия пассажиров.
Гаян с Лиузамой устроились у окна. В ожидании обеда можно было любоваться глинобитными хибарами, коричневой, словно из черепашьих панцирей, мостовой, сиреневыми, розовыми и красными в блестках юбками на бельевой веревке возле борделя напротив. И в придачу – вздымающейся над приплюснутыми крышами причудливой сонной хороминой, сплошь зеркальной, которая с месяц назад вылезла посреди пустыря, разворотив сухой суглинок.
Она сверкала, будто громадная синеватая драгоценность, и, по словам трактирщика, кишмя кишела железной нежитью, но эта пакость, как известно, наружу не выползает, а внутрь сунется только дурак или отпетый домопроходец, которому хорошо заплатили за риск. Издали на это переливающееся нездешнее чудо смотреть даже приятно… До того приятно, что Гаян не сразу отследил появление в зале знакомой физиономии. Заметив, ругнул себя последними словами: убийца, называется, рыцарь плаща и кинжала! Стыдобище, да и только.
Пришелец, впрочем, был не опасен. Закер, толмач покойного Обавия Клаха, с уныло свисающей луковой косицей и усталыми покрасневшими глазами. Когда он встретил взгляд Гаяна, в этих глазах забрезжила робкая затравленная надежда.
Гаян хорошо знал это чувство по собственному опыту, поэтому без долгих раздумий кивнул Закеру и сделал приглашающий жест.
Вежливо поклонившись даме, ругардиец примостился на свободном стуле.
– Если мне позволено будет с вами пообедать, я постараюсь быть полезным.
– Быстро вы потратились, – обронил Гаян.
– Так я, знаете ли, не одного себя кормлю. Последние городские сплетни и новости, интересуетесь?
– Хозяин, все то же самое еще на одну персону!
Дебелый трактирщик одобрительно кивнул. Ему от таких, как Закер, чистый прибыток.
Новости были ожидаемые. С дюжину дней назад кто-то подпалил дом Хамфута Дождевика, а в трактире у Груве завелась неведомая дрянь – зубастые черные головастики на тараканьих ножках, они закусали до полусмерти самого Груве, всю прислугу и нескольких посетителей. Куда-то запропастилась уличная певичка Томи Шелковый Голосок, а потом в одной из подворотен Пустоозерной улицы нашли ее правую руку с медным перстеньком на безымянном пальце. На площади Соцветий случилась драка между демонами: бахромчато-полосатые выясняли отношения с корнеротыми сумеречниками, и в это же время на тех и других напали рабы лиловых кувшинов. На площади остались оторванные конечности демонов и трупы случайных прохожих. Торговая компания «Бананы и всячина» объявила о своем долгожданном банкротстве. Софрохен, новый староста Верхних Перлов, приехал в город нанимать крутых парней для охраны деревни. От преподобного Маженхия, жреца Кадаха Радеющего, все три наложницы ушли к заезжему ругардийскому богачу, а Маженхий, вместо того чтобы воззвать к своему богу и послать вдогон кораблю бурю, напился с горя и валялся пьяный под стеной храма, опозорив тем самым и себя, и Кадаха. Другой ругардийский богач приплыл на Ивархо позавчера, загнанный, с безумными глазами. Матросы в кабаке рассказывали, что его преследует Неподкупный Судья Когг, из-за какой-то давней истории, и беглец рассчитывает спастись хотя бы за морем. Еще они рассказали, что герцог Эонхийский наконец-то взял мятежную Солфесу и для устрашения послал туда Гонбера Живодера. Говорят, человеческие кишки висели по заборам, как праздничные гирлянды, и теперь обезлюдевший городок оккупирован полчищами мух.
Выложив новости, Закер схватил ложку и набросился на приправленную луком рыбную похлебку. Он был слишком голоден, чтобы думать о чужих кишках.
– Герцог – собака, – сказала, словно выплюнула, Лиум. – Нет, хуже стократно. Негоже так честить собак. Страшные болотные псы нас не тронули, когда мы спасались от супостатов на заповедном болоте, а он науськивает на всех своего Живодера… Чтоб ему когда-нибудь подавиться!
– Он не подавится, – возразил Закер. – Никогда и ничем. Говорят, вместо души у него бездна, которую невозможно насытить. Я слышал это от одного мага, рискнувшего с ним повздорить. Кстати, тот маг давно уже покойник, – он делал перерывы между фразами, чтобы что-нибудь запихнуть в рот и торопливо прожевать. – Наш мир, брошенный на произвол судьбы невменяемым богом-самоубийцей, похож на выгребную яму, в которой кишит всякая нечисть: демоны, упыри, Гонбер… А людей остается все меньше. Ругарда считается благословенным краем, потому что герцог о своих подданных как-никак заботится.
– Что же вы туда не вернетесь? – спросил Гаян, которого эта болтовня вперемежку с чавканьем уже начинала раздражать.
– У меня тут больная матушка, две сестрицы, одна из которых разумом тронутая, а у другой муж парализован, и четверо племянников от трех до десяти лет. Буду благодарен за любую помощь.
– Вот, – Лиузама деловито выложила на стол перед ним туго набитый кошелек. – Возьмите на здоровье.
В общем-то, она отзывчивая и добрая – ко всем, кто не из деревни Верхние Перлы. Гаян тут же подумал, что ей ничего не стоит быть щедрой: в ее распоряжении сокровища всех затонувших кораблей, рассыпанные по дну морскому. Стоит моргнуть, и кто-нибудь из выводка мигом притащит мокрый кошель, полный золота и серебра.
Закер, не ожидавший такого подарка, по-девичьи покраснел, обескураженно и подобострастно заулыбался, рассыпался в благодарностях. Лиум, не оставаясь в долгу, твердила в ответ что-то простодушно-утешительное. Гаян доедал жареных анчоусов с кукурузной кашей. Остальные тоже ели, выпивали, болтали, всем тут сиделось весьма неплохо, и никто не заметил приближения стихийного бедствия, а когда в дверном проеме возник рослый черногривый детина в заношенном балахоне, подпоясанном узорчатым кушаком, было уже поздно. Не иначе Айвар со своей лютней в этот раз подобрался к трактиру задворками, чтобы слушатели не успели разбежаться.
– А не желаете, люди добрые, я потешу вас песенкой про колдунью Варлих и обманувших ее любовников-близнецов?
– Нет! – хором запротестовали посетители «Золотого финика». – Не желаем, ступай себе, куда шел!
– Шел-то я к вам, честные горожане, – Айвар перешагнул через порог, – чтобы спеть вам о «Злом альбатросе», корабле без капитана.
– Не надо!
– Вали отсюда!
– Ну, тогда могу поведать о ратных и любовных подвигах знаменитой воительницы Ренарны по прозванию Тигровая Челка, бесстрашной в бою и любвеобильной под пологом походного шатра.
Все опять заорали «Не надо!», застучали по столам кулаками и ложками, а Гаян невольно усмехнулся. С упомянутой Ренарной он был знаком достаточно хорошо и знал, что образ из любимых народом песенок не имеет ничего общего с живым прототипом. Кроме, разве что, описания внешности: она действительно бронзовая и мускулистая, волосы цвета воронова крыла заплетает в косу (только не до колен, как утверждают авторы баллад, а едва ли до середины лопаток) и пряди челки осветляет особым зельем, а потом красит хной, так что получается черно-рыжая чересполосица. Глаза у нее не «зеленые, словно море-океан», а зеленовато-карие. Рен родом из Набужды, из третьеразрядной купеческой семьи, и когда песнопевцы сообщают, что она незаконнорожденная принцесса, сбежавшая из эонхийского дворца, это еще одна художественная вольность.
Однажды Рен было предсказано, что рано или поздно ей суждено стать сестрой бога. Она тогда стиснула загорелые кулаки и прошипела сквозь зубы площадное ругательство. «Сестрами бога» называют увечных монахинь, посвятивших себя Семанху Безногому, который делится с адептами силой в обмен на добровольно отрезанный и отданный в храм кусок собственной плоти. Сила отмеряется порциями в зависимости от величины пожертвования: за мочку уха или фалангу пальца получишь чуть-чуть, за кисть руки – уже побольше, и так далее. Искалеченные монахини ходят по дорогам, славят Семанха и ко всем пристают с рассказами о том, какая это замечательная жизнь. Ничего удивительного, что Рен от такого пророчества взбеленилась и с тех пор готова без долгих разговоров пристукнуть любого Семанхова служителя, лишь бы не угодить в их тенета.
В куплетах и балладах не было ни слова о «сестре бога», а вот Гаян об этом знал, по очень простой причине – к сумасшедшему тажебскому оракулу они ходили вместе.
Вот с кем надо бы познакомить Лиузаму! Трудно сказать… или, скорее, страшно сказать, каким был бы сейчас он сам, не сведи его судьба с Рен тринадцать лет назад. Спасибо Вышивальщику Судеб за то, что порой попадаются люди, рядом с которыми невидимые раны начинают потихоньку затягиваться, а выбитые мозги мало-помалу встают на место.
Пока Гаян предавался теплым воспоминаниям, Айвар продолжал препираться с неблагодарной публикой, и в конце концов, исчерпав весь прочий репертуар, с хитрым прищуром выложил свой главный козырь:
– А не хотите ли, добрые люди, услышать правдивую песнь о Хальноре Камышовом Коте?
Бывают предложения, от которых невозможно отказаться. Например – послушать песню о Хальноре, каким бы неважнецким ни было исполнение. В тех городах и весях, где жизнь налаженная, на этот счет существуют законы, а в дырах вроде Ивархо – давний обычай, обладающий силой закона.
Айвар расположился на стуле посреди зала, извлек из футляра покрытую рыжим лаком лютню, попросил у хозяина пива промочить горло. Тем временем кое-кто из посетителей шмыгнул за дверь. Закер тоже сбежал, а Лиузама с интересом уставилась на песнопевца своими печальными круглыми глазами, и Гаян понял, что в этот раз ему концерта не миновать. Ничего, в жизни бывают вещи и похуже.
– К тебе взываю, Хальнор Страж Сонхийский! – сокрушительным басом завел Айвар, ударив по струнам. – Хальнор Проклятый, Хальнор узник рысьей шкуры, Хальнор оклеветанный, Хальнор, сам себя проклявший, Хальнор, из-за бесчестного навета отказавшийся от своей силы, Хальнор, сам себя осудивший за то, чего не было! Где бы ты ни обретался – услышь мою песнь и узнай, кто прав, а кто виноват! Услышь меня, Хальнор!
Проревев обязательный зачин, бард перешел к повествованию, а его слушатели, сраженные звуковым шквалом, сидели кто слегка побледневший, кто совсем бледный, и с нетерпением дожидались завершения этой пытки.
Когда Айвар дойдет до конца, трактирщик угостит его обедом за счет заведения, а в Вазебре, в Йефте или на Рийских островах он получал бы еще и небольшое регулярное пособие из городской казны. Великое множество песнопевцев кормится этим по всему свету. Если же кто-то из них сумеет пробиться сквозь все слои бреда, наваждений, самоубийственного проклятия и разбудить Стража Мира, он стяжает почет и всеобщую благодарность, вдобавок ему достанется главная награда – Сокровищница Тейзурга: россыпи золотых и серебряных монет древней чеканки, драгоценные камни, кубки и украшения, оружие дивной работы. Есть, ради чего стараться. Покидая мир Сонхи, Тейзург, натворивший здесь немало такого, что не к ночи будь помянуто, напоследок решил оставить по себе память если не светлую, то хотя бы противоречивую, и завещал свои несметные богатства тому, кто вернет Хальнора во вменяемое состояние. Никто, правда, не знает, где пресловутая сокровищница спрятана, однако предполагается, что в случае благополучного пробуждения Стража Мира она в два счета найдется.
Громовой голос барда заполнял трактирный зал от пола до потолка, свивался в могучие кольца, как удав в тесной клетке. Гаян подумал: если у кого и есть шансы докричаться до Проклятого Стража, то это, безусловно, Айвар… При условии, что результат зависит от громкости.
А Лиузама сидела, не шевелясь, поставив локти на стол, сцепив и стиснув пальцы, по ее щекам катились слезы, голубые глаза блестели, как дождливое весеннее небо. Катарсис. Когда он на нее взглянул, слово само пришло на ум. Она следила за развитием сюжета, сопереживала изо всех сил, и не было ей дела до того, что исполнитель напрочь лишен слуха.
Когда этот кошмар закончился, она велела Гаяну достать кошель и щедро вознаградила песнопевца. Остальную публику это повергло в шок, да и самого Айвара, кажется, тоже: не привык он к такой реакции на свое горлодерство.
Тем же вечером коляска, запряженная парой костлявых белых кляч, завезла их в глубину старинных кварталов, благоухающего специями и собачьей мочой, и высадила на полпути до цели. Дальше начиналась такая теснота, что экипаж в лучшем случае не проедет, в худшем – намертво застрянет между заплесневелыми стенами противостоящих домов.
Пешее путешествие по узким улочкам, словно по коридорам необъятного трущобного дворца. Наверху – полоска лиловеющего неба, захваченный с собой фонарь озаряет трещины на волглой штукатурке и дощатый настил под ногами. В заброшенных домах что-то шуршит, поскрипывает, копошится, вокруг фонаря вьются мотыльки – слетелось целое облако. Местами что-нибудь преграждает дорогу: прислоненная наискось доска, груда глиняных черепков или костей, нарисованный углем знак дурного пути, через который лучше не переступать.
Когда начался массовый исход с острова Ивархо, большинство здешних обитателей перебралось в дома получше, а гадатель остался жить в опустевшем квартале. Он был очень стар и худ, ходячие мощи. Взяв деревянный амулет Кевриса, ушел с ним за ширму, увешанную амулетами. Лиузама сидела серьезная, сложив руки на коленях, с тревогой смотрела на сплетенные из травы фигурки и дырявые плоские камушки, подвешенные на нитках.
– Жив твой братец, – сообщил старик, вернувшись, и она не то застонала, не то коротко засмеялась от облегчения. – Он на земле, которая лежит за морем, в той стороне, где заходит солнце, в большом недобром городе с серебряными куполами и крышами.
– Я его найду?
– Или найдешь, или нет. Если будешь хорошо искать, повстречаетесь. Не печалься, самое главное ты для него сделаешь.
– Самое главное – это что?
– То, что для него важнее всего остального, важнее жизни и смерти.
Обеспокоенно нахмурившись, она медленно повторила:
– Важнее жизни и смерти… Ему что-то грозит?
– Каждому что-нибудь угрожает. Твоему брату не суждена долгая жизнь. Больше ничего не открылось, не обессудь, госпожа.
Когда вышли в пахучую лиловую путаницу необитаемых улочек, Лиузама разревелась и, пока пробирались обратно, никак не могла успокоиться. Гаян тоже пребывал в кислом расположении духа. Ага, «большой недобрый город с серебряными куполами и крышами»… Он знал только один город, подходящий под это описание. Ему, конечно, хотелось убраться с Ивархо, позарез хотелось, но если бы его поставили перед выбором: Ивархо или Эонхо, – еще неизвестно, что бы он выбрал.
– Что дальше? – поинтересовался он, когда его нанимательница перестала всхлипывать. – Плывем на материк или остаемся тут?
– Плывем, чего же еще, – Лиум решительно утерла рукавом заплаканное лицо. – Разве непонятно? Мы должны поскорее найти Кеви и сделать для него самое главное.

Глава 2
Охота в Эонхо

Этой ночью Рису опять приснился Мост-через-Бесконечность.
Ажурное творение из звенящего звездного серебра, пронзающее пространства и бездны, которые не с чем сравнивать и почти невозможно вообразить. Как и в прошлые два раза, эмоции, сопутствующие этой картинке, по своей силе не уступали жерновам, способным стереть в порошок и не такую мелочь, как сознание мальчишки, заблудившегося в лабиринте сновидений. Сначала – бешеное торжество: он все-таки это сделал, прорвался, ушел (от чего или от кого?), потом – беспредельная цепенящая тоска: это навсегда, обратного пути нет. Как только истерзанный кусок плоти, который совсем недавно был его телом, умрет окончательно, последняя ниточка оборвется, и он останется здесь навечно, вмороженный в пустоты Бесконечности. Он тонул в беспросветных водах этой тоски, и когда его наконец-то выбрасывало в явь, в холодную комнату с переливчатыми стенами, тюфяком в углу и пасмурным небом за окном, всхлипывал от облегчения.
Вначале это серебряное диво ему понравилось: во-первых, красотища, во-вторых, во сне он уходил по Мосту оттуда, где с ним должно было произойти что-то нехорошее, и по этому поводу радовался. А потом осознал – уже ничего не переиграть, тогда и нахлынула душераздирающая тоска.
В следующий раз Рис понял, что Мост всецело принадлежит ему: он его не то построил, не то сплел из звездных лучей и зачарованных нитей звездного серебра. Высшая магия, между прочим, и ему бы возгордиться, а он опять сорвался в омут леденящей тоски.
А сегодня он увидел у подножия Моста хрустальный гроб.
Рис помотал головой, надеясь вытряхнуть клочья приснившегося серебряного кошмара. Нашарив под тюфяком обломок гребня, расчесал волосы. Если убрать их назад, он чувствовал себя до противного уязвимым, а так – словно залег в траве, между тобой и врагами – путаница стеблей… Он понимал, что это иллюзия, и все равно падающие на лицо космы обеспечивали ему толику уверенности в себе.
Надо выйти в город и раздобыть что-нибудь съестное. В крайнем случае завернуть на хазу к нижнереченским, только не затягивать с кормежкой, пока не накатило. После прошлого «наката» он очнулся в незнакомом грязном подвале, возле кучки окровавленных перьев и косточек. Похоже, при жизни это было голубем. Рис боялся, что однажды таким же образом сожрет человека, он ведь во время «накатов» себя не контролирует.
Несмотря на три года учебы в Школе Магов (а он усвоил там гораздо больше, чем думали преподаватели – по крайней мере, из теории, это практика ему не давалась хоть убей), Рис никак не мог определить, что с ним творится.
По телу проходит короткая мощная судорога, и вслед за этим окружающий мир выцветает, звуки и запахи усиливаются, расслаиваясь на множество оттенков, поле зрения сужается, зато все удивительно резкое и отчетливое. В голове не держится больше одной мысли, да и та бьется на периферии, но при этом он всегда точно знает, что надо сделать: убежать, догнать, затаиться, схватить – и все в этом роде.
Рис понятия не имел, как он в такие моменты выглядит. Надо бы хоть однажды посмотреться в зеркало, но беда в том, что думать об этом он мог до или после, а во время «наката» зеркала его не интересовали. Только еда или спасение шкуры, все остальное побоку.
Первая догадка – оборотень, но концы не сходятся: у оборотней жесткая привязка к фазам луны, времени суток, определенному сигналу либо к чему-нибудь еще в этом роде, а у него «накаты» случаются в результате затянувшейся голодовки или с очень большого перепуга. Кроме того, оборотень после возвращения в человеческий облик остается нагишом, а Рис за собой такого не наблюдал. Правда, есть ведь чародеи-перевертыши, те перекидываются туда и обратно вместе со всем, что на них надето, но это высочайший уровень, и они полностью контролируют процесс.
Впервые это случилось шесть лет назад, когда наставники в школе поняли, что толку из Риса не выйдет, и, пожалев выбросить на улицу, отдали его Сарабтенам.
Лучше бы сразу на улицу. В конечном счете он все равно там оказался, но перед этим его едва не замучили до смерти.
Сарабтены принадлежали к числу тех обеспеченных и респектабельных горожан, которых принято называть «фундаментом, на коем зиждется нерушимое благосостояние ругардийского общества». Глава семейства – работник банка «Златотвердь», образцовый исполнитель на службе и суровый домашний деспот, но до второй его ипостаси никому нет дела: мой дом – моя крепость. Госпожа Сарабтен – добродетельная хозяйка, умеющая и властному супругу угодить, и произвести впечатление приятной дамы. Трое детишек, сызмальства приучаемых к беспрекословному послушанию.
Зачем же Сарабтенам понадобился приемыш непонятного роду-племени, хотя с двумя дочками и младшим сыном хлопот по горло (несмотря на строгое воспитание, те нет-нет да и огорчали родителей шалостями)?
Прежде всего, это одобрялось общественным мнением. Мода на сироток, охватившая столицу примерно два десятилетия тому назад, оказалась такой же стойкой, как на полезный для здоровья шоколадный напиток или на рийских певчих птиц. Усыновители предпочитали маленьких чужестранцев: тут и экзотика, и вдобавок оно безопасней, чем тащить к себе домой кого-нибудь вроде шпанят из Ференцевой банды. Тех сперва еще надо поймать, а когда поймаешь, сам не рад будешь.
Кастелян Школы Магов продал Сарабтенам десятилетнего Риса в качестве «ребенка, привезенного из-за моря, тихого и трогательно большеглазого, как маленький эльф» – самое то. Ну, не сказать, чтобы официально продал, по ругардийским законам ребенок не может быть предметом купли-продажи, однако получил за свое посредничество кругленькую сумму.
После этой удовлетворившей обе стороны сделки Рис превратился в Ристобия Сарабтена. Ненадолго.
На новом месте ему сразу не понравилось.
Вторая причина, почему Сарабтены взяли приемыша – им хотелось отучить своих детей от выкрутасов, и для этого требовался живой пример. Усыновленный мальчик. Если он будет послушным, прилежным, почтительным, наследников можно припугнуть: вас, поросят неблагодарных, на улицу выгоним, живите там, как хотите, а его будем любить, как родного. Если он окажется негодником – нещадно наказывать, опять же для демонстрации: вот что вас ждет в следующий раз, если не возьметесь за ум.
С первых минут своего пребывания в этом доме Рис как будто провалился в ледяную прорубь. Он дрожал и не мог успокоиться, не верил ласковым словам, не делал, что говорили, испуганно огрызался, так что дальше события развивались по второму сценарию. Ради устрашения юных Сарабтенов глава семейства заставлял его часами стоять на коленях на рассыпанном по полу горохе и загонял ему под ногти тупые иголки, а потом начал мастерить в подвале дыбу, но довести дело до конца не успел. На Риса, уже почти свихнувшегося от боли и страха, в первый раз «накатило».
Близился вечер, он сидел взаперти в своей коморке и мог думать только о том, что скоро вернется домой его палач, как вдруг тело скрутило судорогой, стены поплыли, приглушенные сумерками цвета еще сильнее поблекли, но очертания предметов стали более резкими, а звуки – непривычно богатыми, он начал различать малейшие шорохи. Дальнейшее Рис помнил смутно. Когда щелкнул в замке ключ и дверь открылась – рванулся с места, оттолкнул Сарабтена, скатился по лестнице, выпрыгнул в открытое окно на первом этаже и бросился бежать.
Где его носило после этого, он не знал. Пришел в себя только ночью, в пыльной бело-голубой комнате на восьмом этаже необитаемой сонной хоромины в незнакомой части города. С момента его бегства из дома Сарабтенов прошло несколько часов.
Одно он помнил точно: в школе за ним ничего похожего не водилось. Уж наставники бы заметили, и тогда бы его не продали кому попало, а оставили для изучения.
Видимо, эти «накаты» и есть то самое проклятие, о котором говорила жрица Лухинь Двуликой. Уж не из-за них ли Риса увезли из города Танцующих Огней? Убивать пожалели, просто взяли и отправили подальше, вполне себе правдоподобно.
Порой его беспокоила мысль: а что, если город Танцующих Огней находится вовсе не в Сонхи? Ну, то есть, в другом мире, которых бесчисленное множество… И его сюда запихнули, чтобы он наверняка не нашел дороги обратно?
Рис давно бы уже решил, что так оно и есть, если бы не знал то, что известно и каждому дураку, и каждому умнику: Сонхи никаким образом не сообщается с другими мирами. Абсолютно и безнадежно. Ни единой щелки не осталось. С тех пор как Страж Сонхийский покончил с собой, в самом мироздании что-то заклинило, и Врата Перехода больше не открываются. Можно отворить Врата Хаоса, однако это для кого угодно верная гибель.
За последнюю тысячу лет вырваться отсюда сумел только Тейзург, но это, во-первых, был Тейзург, получеловек-полудемон, один из могущественнейших чародеев, каких можно по пальцам перечесть, а во-вторых, он ведь во время той роковой заварушки пытался спасти Хальнора. Быть может, это был его единственный за всю жизнь добропорядочный поступок, но факт остается фактом, и Тейзургу это зачлось – обреченный на медленное угасание мир Сонхи выпустил его на свободу. Рису такая милость не светит.
Как обычно, утро он начал с упражнений. Прыжки, кувырки, отжимания, боевые движения. Кидание ножа в рассохшийся деревянный щит высотой в человеческий рост – приволок с улицы, еле затащил, надрываясь, на восьмой этаж, да еще и ладонь занозил.
Топот и звуки ударов отзывались эхом в гулкой пустоте просторного пыльного помещения. Рис не делал себе поблажек, даже если накануне выматывался или в животе урчало от голода. Чтобы убить Гонбера, надо тренироваться. До него многие пробовали, и где они теперь? Наверное, тренировались недостаточно… Внутренний голос порой принимался нашептывать, что для убийства ему вполне хватит когтей и клыков, но Рис заставлял его заткнуться и продолжал свои занятия.
В кармане со вчерашнего дня лежал ломтик черствого хлеба. Можно сгрызть на ходу. Он зашнуровал башмаки, набросил курку, взлохматил волосы, чтобы погуще падали на лицо, и вышел на лестницу. Обычно он съезжал вниз по перилам – они широкие и гладкие, непонятно из чего: похоже и на полированное дерево, и на крашеное стекло, но ни то, ни другое. В сонных домах многое сделано из материалов, каких в природе не существует. Впрочем, «сделано» – не то слово. Все это появилось в готовом виде. Прорвалось в реальность Сонхи из Страны Сновидений, пробилось на свет, словно ростки городской травы, взламывающие мостовую.
Сонные дома на Риса не покушались, как будто соблюдали неписаный договор. Ни лифты, ни железная нежить ни разу не пытались его убить, не говоря о менее агрессивных предметах. Возможно, причина крылась в том, что они ему нравились – вызывали не страх и не оторопь, а теплое чувство с примесью щемящей тоски? В этих причудливых хороминах он чувствовал себя, как дома – ну, и они вели себя с ним, как нормальное человеческое жилье.
Они напоминали ему дома в городе Танцующих Огней. Там тоже все это есть, но там все хорошее, правильное. Лифты, например, не подстерегают добычу, коварно притаившись в толще стен, а перевозят с этажа на этаж тех, кому лень ходить по лестницам, и худшее, что может случиться с пассажирами – это если лифт застрянет. Железная нежить – не хищники, а прислуга, что-то вроде механических часов или заводных кукол, только гораздо сложнее.
Когда он рассказал об этом Ференцу, тот сощурился, вдумчиво помолчал и авторитетным тоном заявил, что Рис плетет небылицы, в жизни так не бывает. Где ж это видано, чтобы железная нежить кому-то служила, если ее даже маги не могут подчинить? Или чтобы лифты не охотились на людей? Эти плотоядные монстры только и ждут случая кем-нибудь закусить, а то Рис никогда не видел останки тех, из кого они высосали все соки, а после выплюнули ненужное, словно косточку от вишни!
Первым делом он отправился на площадь Потерянных Зонтиков. Иногда там можно подзаработать. Эонхо – город громадный, хаотичный и неприветливый к чужакам, заблудиться в нем проще, чем в дремучем лесу, поэтому приезжие нередко нанимают провожатых, а тех можно найти на этой самой площади, расположенной неподалеку от порта и Львиных ворот. Суета, всплески и колючие клубки чужих эмоций, многоязыкий галдеж, здесь не то что зонтик – голову потеряешь.
Рис остановился под одной из арок щербатой каменной галереи, отгораживающей это столпотворение от улицы Менял. Позиция такая, что при необходимости легко можно исчезнуть – так он и делал, если замечал, что к нему кто-нибудь направляется, а потом появлялся под другой аркой. Он сам выберет, к кому подойти.
Толкущийся тут народ делился на несколько категорий. Приезжие, которым надо снять недорогое жилье. Те, кто хочет нанять провожатого для прогулки по Эонхо. Небогатые горожане, пришедшие сюда в поисках квартирантов. Предлагающие свои услуги провожатые разной степени потрепанности, от опустившихся выпивох до обходительных и напористых ловкачей. Лоточники. Воры. Проповедники, зазывающие в свои храмы. Кургузы, сиречь городская стража.
Риса интересовали те, кому нужен провожатый, но таких сегодня было немного, и среди них не нашлось никого подходящего, поэтому он побрел прочь по улице Рыбьих Костей, мимо обветшалых контор, снаружи похожих на притоны, и лавок с грязными вывесками. Нет так нет, не очень-то и надеялся.
Город он знал лучше многих коренных эонхийцев и вдобавок мог предложить кое-что особенное, для искателей острых ощущений: посещение сонных хоромин, которые считаются смертельно опасными – в его присутствии те вели себя, как самая заурядная недвижимость. Он мог бы на этом неплохо зарабатывать – если бы только потенциальные клиенты правильно его понимали!
Один Безглазый Вышивальщик знает, почему у этих господ что-то в мозгах безнадежно переклинивает, когда к ним подходит хрупкое длинноволосое существо и предлагает негромким голосом ознакомительную прогулку по Эонхо. Во всяком случае, слышится им совсем не то, что Рис имеет в виду. Если б не его способность мгновенно улавливать намерения окружающих и так же мгновенно смываться при наличии угрозы, он бы в первый же раз угодил в неприятности.
Убедившись после нескольких эпизодов, что это не случайность, а закономерность, он начал выбирать клиентов крайне придирчиво. Какое-нибудь семейство с детишками или чета пожилых фермеров – то, что надо, однако сегодня таких не было, а связываться с теми, кто может усмотреть в его предложении несуществующие намеки, Рис не собирался.
Череда закопченных кирпичных строений, за арками подворотен громоздятся пестрые кучи. Квартал выгорел еще два года назад, отстраивать его не стали, и с тех пор сюда тащат мусор со всей округи, в особенности с находящегося по соседству Имбирного рынка. Крыс там, наверное, видимо-невидимо. Интересно, тысячи две наберется или все-таки меньше?.. И с какой радости ему понадобилось забивать себе голову такими дурацкими вопросами… Хотя он ведь отлично понимал, с какой: чтобы не думать о хрустальном гробе.
Сплетенный из серебряных кружев Мост-через-Бесконечность выходил из этого гроба. Тот стоял в комнате, которую Рис как следует не рассмотрел (она приснилась нечетко, без подробностей), и сразу было видно, что с ним все неправильно.
Во-первых, хрустальный гроб должен иметь форму кристалла особой огранки, иначе какой от него толк? А здесь и пропорции не соблюдены, и углы скругленные… Впрочем, взгляд едва зацепился за эти несуразности – настолько страшным было то, что находилось внутри.
В хрустальном гробу должен лежать человек, не живой и не мертвый, погруженный в зачарованный сон. А в этой штуке… Человек там и лежал, но что с ним творилось! Кроме него, там было кое-что еще: кошмарная паутина оплетала его с головы до ног, наполовину металлическая, наполовину стеклянная, тонюсенькие прозрачные трубки полны крови, ярко-алой либо темной, венозной, и вся эта жуть пульсирует, поблескивает… Вдобавок на лице сидит какая-то дрянь, похожая на паука, ее спинка вздымается и опускается, как будто дышит. Она причем еще и на привязи… Или нет, это не привязь, что-то вовсе непонятное: два гибких гофрированных щупальца соединяют мерно вздыхающую пакость с утолщением в стенке неправильного гроба.
Человек весь в кровоподтеках, местами из пор сочатся капельки крови, вокруг закрытых глаз чернеют фингалы (дышащий паук вцепился в нижнюю часть лица, так что глаза остались на виду, и потемневшие веки время от времени подрагивают). На груди, поверх сердца, устроилась еще одна неведомая тварь, вонзившая под кожу тонкие лапки. И последняя ужасающая деталь: в голову вросло множество стеклянистых корешков, одни кровавые, другие бесцветные – если приглядеться, видно, что по ним тоже циркулируют жидкости. Спутанные, слипшиеся от крови волосы по сравнению с этими плотоядными побегами выглядят совсем безжизненно.
Видимо, это жертвоприношение. Человека принесли в жертву, чтобы появился Мост-через-Бесконечность. И не имеет значения, что лица не рассмотреть. Рис и так понял, кто лежит в хрустальном гробу. Сразу понял, незачем делать вид, будто для него это загадка… Ладно, хватит, это же всего-навсего страшный сон, а Имбирный рынок – за следующим поворотом.
Несколько рядов двухэтажных галерей под черепичными крышами всех оттенков коричневого, на карнизах сидят голуби. Пряности, канфа, сушеные травы, шоколад, амулеты, зелья, ликеры, украшения из бронзы и серебра. Это старая часть рынка, а дальше начинаются дощатые ряды со всем вперемежку. Там можно разжиться чем-нибудь съестным. Лишь бы за шкирку не сцапали.
Смех смехом, но у Риса это самое уязвимое место. Если схватят за руку, он вывернется. Если за волосы – лягнет каблуком или врежет локтем. А когда хватали за шиворот, он в первый момент цепенел. Потом приходил в себя и начинал вырываться, но в иных переделках счет идет на секунды, и он боялся, что однажды из-за этого по-крупному влипнет. Причем с ним так было всегда, сколько себя помнил. Наверное, тоже какое-то заклятие или сглаз.
Под ногами хлюпала грязная жижа. Вокруг толкались, ругались, торговались, зазывали. Гибкий и быстрый, Рис привычно маневрировал в рыночной давке, озираясь в поисках пищи. Уязвимый загривок прикрывают волосы – это хорошо, и на глаза падают волосы – тоже хорошо, как будто крадешься в травяных зарослях.
На дощатом прилавке пироги с капустой. Нельзя. У женщины, которая их продает, каждый грош на счету: купить младшему молока, справить старшему башмаки – прежние стали маловаты, да еще заплатить домовладельцу… Рис проскользнул мимо, как тень, ничего не тронув.
Копченые колбасы. Тоже нельзя. Продает их наемная работница, которой придется расплачиваться за потерю из своего кармана, и она это примет, как еще один удар, как повод для новой горькой обиды. Рис не хотел быть причиной таких переживаний и опять прошел мимо.
А здесь – пироги с рыбой. Можно! Мужику, который их привез, на все наплевать с высокой башни. Он не считал их, ему бы поскорей сбыть товар с рук – не важно, с прибылью или в убыток, а после засесть в трактире, и пусть жена ругается, сколько влезет. А нечего было посылать человека на рынок, в то время как человек собирался выпить с приятелями! Не для того он на этой скопидомке женился.
Схватив большой румяный пирог, Рис юркнул в толпу. На ходу завернул добычу в припасенную тряпку, сунул за пазуху. На сегодня он жратвой обеспечен.
Он бессовестно врал, когда говорил нижнереченским, что умрет страшной смертью, как только от его воровства кому-то станет плохо. Это была отмазка. Не объяснять же правду, если заранее ясно, что тебя не поймут. Он не хотел , чтобы из-за него кто-то страдал, но разве растолкуешь это Ференцу Берде и другим пацанам из банды? Ференц и так считает его психом, а после такого откровения сразу побежит за смирительной рубашкой.
Общаясь с нижнереченскими, Рис держал дистанцию и пользовался их гостеприимством, только если голодал или замерзал и больше деваться было некуда. Они его принимали почти как своего… Точнее, им очень хотелось сделать его своим и извлечь из этого побольше выгоды, но он же видел , сколько мелких и крупных бед они причиняют тем, кого обкрадывают.
Все дело в магическом зрении. Ему достаточно сосредоточиться на человеке или на любой вещи, чтобы возникла призрачная цепочка вероятностей, и он забирал у других только то, что никаких плохих цепочек за собой не потянет.
Пропажа, которой не заметят. Или пропажа, о которой не пожалеют. Такие варианты всегда можно найти, хоть и приходится ради этого побегать по городу, погруженному в холодное серое марево сумасшедших снов и недобрых страстей.
За рынком – Веселая площадь в хороводе трактиров, цирюлен и чайных, размалеванных во все цвета радуги. Пусть штукатурка грязноватая, в потеках и пятнах, и краски выцвели, а настроение все равно карнавальное. Здесь выступают кукольники, жонглеры, песнопевцы, плясуньи, акробаты, но для них еще рано, и пока никого не видно, кроме старика с лютней.
Устроившись на перевернутом ящике под линяло-голубой стеной, тот перебирал струны и слегка простуженным баритоном пел о Хальноре Проклятом. Прохожие кидали монетки в поставленную рядом жестяную миску. Даже если накидают мало, барда все равно ждет тарелка бесплатного супа в любом из окрестных трактиров, как велит закон и обычай.
Рис уселся на другой ящик, отдохнуть и послушать. Это была не самая драматичная часть истории, до Марнейи еще не дошло. В песне рассказывалось о том, как родители отдали Хальнора к Унбарху в ученики, и он всех поражал своими способностями, а Тейзург однажды увидел его и решил украсть и напал в демоническом облике на школу Унбарха, но после грандиозной драки убрался ни с чем.
Завершалась песня зазывным куплетом, не имеющим отношения к древней трагедии:

Эй, вы, если не уснули —
Все, кому нужны кастрюли,
Приходите в лавку Хривы,
Что на близлежащем рынке!

Видимо, упомянутый Хрива за это приплачивал исполнителю.
– Хочешь есть?
Рис, проникшийся грустным настроением, не сразу понял, что вопрос адресован ему.
– Ага. Спасибо.
Старик нашарил в облезлой суме и протянул ему сваренную в мундире картофелину, потом начал звать в помощники:
– Голос у меня уж не тот, того и гляди весь выйдет, пора кого-нибудь взять. Я буду играть, а ты петь. Потихоньку и сам научишься, пальцы у тебя тонкие, в самый раз для лютни. С пустым брюхом не останешься!
– Я не могу петь. Совсем. У меня для этого голоса нет.
– А ну-ка, попробуй! Прибедняешься небось, потому что не уверен в себе, с молодыми оно часто бывает.
Рис продемонстрировал, как он поет, и бард вынужден был признать, что это и впрямь не голос, а хрип полузадушенной кошки.
– Эх, жалко… Лицо-то у тебя выразительное, поэтическое, если б еще и петь умел, никто не прошел бы мимо.
Рис об этом не жалел: у него другое предназначение, он должен стать не песнопевцем, а убийцей.
Убить Живодера. Если закрыть глаза, в бездонном и грязном городском лабиринте тот будет выглядеть, как черная клякса, подвижная, хищная, жадная до телесной и душевной боли. «Клякса» не испытывает ни злости, ни ненависти, ни обиды, только постоянный голод. Насытившись, она ненадолго становится равнодушной, а потом ей опять хочется есть. Тут все ясно, примитивная цепочка «голод – насыщение – голод», Рис не мог разобраться в другом: от «кляксы» отходит в разные стороны множество пульсирующих канатов, цепочек и нитей, соединяющих ее с другими обитателями Эонхо, причем с течением времени этих связок все больше и больше. Похоже на какой-то непонятный обмен. Что это значит?
Знаний, полученных за три года в Школе Магов, для решения задачи не хватало, но вполне может оказаться, что для окончательного уничтожения «кляксы» понадобится оборвать все нити до единой. Говорят, охотники за наградами уже несколько раз убивали Гонбера, а тот после оживал и убивал их. Рис собирался прикончить его наверняка.
Старик отхлебнул из помятой фляжки в матерчатом чехле, прочистил горло и снова запел. Ему не терпелось пообедать по-настоящему, в натопленном трактирном зале, поэтому он пропустил несколько эпизодов и сразу перешел к развязке. Рис поднялся с ящика. Дальше будет про Марнейю, он не хотел об этом слушать.
О том, как обреченный город охватило пламя, как стекленел от нещадного жара песок, занесенный на улицы из Подлунной пустыни, раскалывались каменные колонны, сгорали заживо люди и животные… На этом месте Рис всегда ревел, как маленький. Самым страшным и несправедливым было то, что Хальнор так и не смог их защитить. Да, он дрался за Марнейю, пока не упал, израненный и оглушенный, на мокрую от крови землю, но это никого не спасло.
Рис сглотнул горький комок и зашагал быстрее, вскоре голос старого барда рассеялся в уличном шуме. Чавканье слякоти под ногами, скрип экипажей, цоканье копыт, хлопанье дверей, ругань… У него зато есть пирог с рыбой! И Марнейя сгорела не вчера, а тысячу лет назад, эта история давным-давно превратилась в грустную сказку, и если он будет каждый раз, услышав эту сказку, хлюпать носом и смаргивать слезинки, убийцы из него не получится. Профессиональные убийцы не плачут.
Это соображение помогло успокоиться: если Рис собирается сделать то, что не под силу опытным головорезам, прежде всего он должен научиться держать себя в руках.
Впереди, за незатейливыми кирпичными постройками мещанского квартала, переливался под пасмурным небом красивый и опасный мираж. То есть для кого опасный, а для кого самое лучшее на свете убежище.
Через жилой квартал надо проскочить побыстрее, для бродяг-одиночек вроде него это гиблое местечко.
На узких тротуарах валялись гниющие овощные очистки, за мутноватыми кухонными стеклами топорщились зеленые перья лука, на вторых и третьих этажах под оконными карнизами болтались исклеванные птицами колбаски – приношения Харнанве, Псу Весенней Бури. Ветер их слегка покачивал, на зависть выбравшимся на крыши кошкам. Не в пример давно и безнадежно спятившему Псу Зимней Бури, Харнанва охотно принимал дары и не кружил с сумасшедшим тоскливым воем над человеческими городами, не сдирал своими страшными когтями черепицу с крыш, чтобы после гонять и швырять ее вместе с вихрями колючего снега. Это безумного Дохрау задабривать бесполезно, хоть целый кабаний окорок за окошко повесь, а с его братцами поладить можно.
Ага, все-таки нарвался. Трое юношей пятнадцати-шестнадцати лет – сверстники Риса, в отличие от него на зависть откормленные.
Так и свербит кому-нибудь навалять, но в глубине души каждый трусит: или, не ровен час, тебя самого отдубасят, или придется после развлекухи откупаться от кургузов и судей – родители, скрепя сердце, деньги выложат, а по возвращении домой выпорют, как еще никогда не пороли, деньги-то кровные, нажитые… Поэтому к кому попало цепляться нельзя, однако сейчас подвернулось то, что надо: худющий парнишка, бедно одетый, однозначно из городской голытьбы. Напинать такому, пока ничего не стащил – святое дело.
Они стояли поперек мостовой и ухмылялись.
– Эй, ты! Чего здесь понадобилось?
Ну и придурки. Кто сказал, что он станет с ними разговаривать?
Рис ринулся вперед и, очутившись перед противниками, первому сделал подсечку, тут же крутанулся на месте, ударил второго локтем под дых и, продолжая движение, кулаком в подбородок. Спасибо, нижнереченские научили. Сразу отскочил, пнул по заднице третьего, нагнувшегося за гнилой картофелиной, тот упал на четвереньки в помойно-снежную кашу.
А теперь – рвать когти. Он не настолько силен, чтобы вырубить одним ударом здорового парня. Сейчас растерявшиеся от молниеносного нападения враги опомнятся и погонятся. Мимо просвистел камень, но до убежища рукой подать: впереди пасмурно сверкает, отражая облачное небо, сонная хоромина в несколько этажей.
Перебравшись через кучи мусора и обломки деревянной беседки, снесенной на исходе зимы прорвавшимся в реальность миражом, Рис взбежал по ступенькам. Две половинки двери из голубовато-сизого, как речная вода, стекла разошлись в стороны, открывая проход.
– Стой, дурак! – завопил позади кто-то из троицы, неожиданно для самого себя пожалев улизнувшую жертву. – Не лезь туда!
Рис шагнул внутрь, в зал с ковровым полом, створки за спиной закрылись. Тепло, вот здорово. Хорошо бы тут еще и вода нашлась.
Пятна засохшей крови, поначалу он принял их за части коричневого узора из кругов и треугольников. Значит, кто-то из домопроходцев здесь уже побывал, но наружу так и не выбрался.
Скоро Рис понял, что ему сказочно повезло. На последнем этаже он увидел ящик с горящими цветными бусинками и картинкой: чашка посреди россыпи блестящих коричневых зерен. Это даже лучше, чем такой же ящик с горячей и холодной водой. Вспомнить бы только, до какой надписи нужно дотронуться, чтобы получить канфу с молоком и сахаром. В своих снах про город Танцующих Огней он запросто читал все эти надписи, а наяву не умел, но, кажется, четвертая сверху… Ага, угадал. В нише появилась белая квадратная чашка с маленькой ручкой, из трубки сверху полился ароматный напиток. Чашку можно унести с собой и продать, они ценятся: с виду как фарфоровые, но не бьются, и хвататься за них не горячо – даже если налить кипятка, сама посудина останется чуть тепленькой.
Ференц однажды спросил, не хочет ли Рис стать домопроходцем. Нет, не хочет. Во-первых, придется иметь дело с магами, а он не собирается с ними связываться. Нечего было продавать его Сарабтенам. И к тому же «накаты»: если маги об этом узнают, его песенка спета – сцапают и начнут исследовать, это будет не лучше, чем попасть в руки к Гонберу.
Во-вторых, кто знает: вдруг, если Рис согласится превратить это в ремесло, волшебство закончится, и он больше не сможет заходить в любую сонную хоромину, словно к себе домой? В сказках сплошь и рядом так бывает, и не зря же говорят, что сказка ложь, да в ней намек.
Когда ему снился город Танцующих Огней, там нередко попадались похожие зеркальные дома. И там было столько всего интересного… В этих снах Рис видел себя то трусливым пацаненком, то подростком, как сейчас, то взрослым – крутющим воином-чародеем. А самое главное, он там был не одинок. Живые мама с папой. И друзья – настоящие, которые не бросят и не подведут. И самая лучшая на свете девушка. Да, если свести все воедино, это была целая жизнь, долгая, хорошая, с множеством событий, и Рису снились ее отдельные кусочки вразброс.
Может быть, эта жизнь должна была ему достаться, если бы его не увезли из города Танцующих Огней?
Два связующих звена между снами и явью.
Первое, там присутствовал человек, с которым Рис совершенно точно был знаком. Где и при каких обстоятельствах они сталкивались раньше – это он забыл, да и вспоминать не хотел. Тогда случилось что-то ужасное. Такое, что лучше умереть, чем пережить это еще раз, пусть даже мысленно. Во сне Рис не мог рассмотреть лицо того человека, отчетливыми были только глаза. Или даже не сами глаза, а взгляд. Если они когда-нибудь встретятся, этот взгляд он узнает сразу.
Впечатление, упорно цепляющееся за край, где заканчивается память и начинаются туманные дали неопределенности: человек из снов пытался его убить. Этот самый взгляд, усмешка, издевательское прощальное подмигивание – и короткий взблеск брошенного ножа. Убийце что-то помешало, клинок не долетел до цели, поэтому Рис остался жив. Где?.. И когда?.. Беда в том, что он себя помнил, начиная со Школы Магов в Эонхо, а что с ним было раньше – это спросите у кого-нибудь другого.
А второе связующее звено – Ренарна из легендарной дюжины, защитившей Темхейский перевал от полчищ ухмыров из ущелий Западной Явады.
Ренарна была самым горьким его разочарованием. Когда он впервые о ней услышал, сердце екнуло: это же наверняка воительница из города Танцующих Огней, одна из самых близких его друзей в той, снящейся жизни. С чего он взял? Вообще-то, оно само собой взялось, и он с ходу поверил, как маленький, а потом, опять же как маленький, чуть не разревелся, словно ему подсунули пустую обертку вместо конфеты.
Эта история произошла на второй год его пребывания в школе. Вместе с двумя старшими учениками его отрядили на хозяйственные работы к одной из столичных магичек. Тех, за чье обучение никто не платил, сплошь и рядом использовали в качестве домашней прислуги.
Благородная госпожа Венуста Лурлемот не была злой фурией, но ее педантичность, аккуратность и привычка к систематизации смахивала на легкое помешательство, поэтому загоняла она их так, что у всех троих ум заплетался за разум. Госпожа Венуста ждала в гости подругу детства – госпожу Ренарну, да-да, ту самую, поэтому чтобы все тут блестело, и чтобы коврики лежали по линеечке, и чтобы шторы висели складочка к складочке, и обувь в прихожей стояла не кое-как, а красиво, иначе хозяйке дома будет стыдно перед гостьей, и она оставит малолетних магов-прислужников без сладкого на ужин.
Школярам к этому времени было наплевать на сладкое, лишь бы поскорее унести отсюда ноги, один Рис потрясенно распахнул глаза: Ренарна придет сюда, он увидит ее не во сне, а наяву? Она ведь тоже из города Танцующих Огней! По крайней мере, она там бывала, и можно будет спросить, где этот город находится, как туда попасть… Он с удвоенным рвением принялся за работу, не обращая внимания на подтрунивания старших учеников, а потом наступил вечер, он наконец-то ее увидел – и отшатнулся, как от оплеухи, ошеломленный и обманутый.
Она же выглядит не так, как в его снах! В отличие от обладателя взгляда, которого нипочем не рассмотришь, она ему снилась, как настоящая. Неужели он с самого начала ошибался? Да, в городе Танцующих Огней ее зовут вовсе не Ренарна, как-то иначе, но можно ведь называться другими именами, однако что касается внешности… Рис стоял столбом посреди прихожей и глядел на знаменитую воительницу, глотая слезы. Не такая, совсем не такая! У нее должны быть другие черты лица, другие волосы, глаза другого цвета… Сам виноват. Он ведь много раз слышал песни и баллады, посвященные Рен по прозвищу Тигровая Челка, там описано в подробностях, как она выглядит. Слышал, но пропускал мимо ушей. Сам себя заморочил, и обижаться не на кого.
Едва удостоив взглядом вытаращившихся мальчишек, воительница обнялась с Венустой, и они прошли во внутренние покои, из-за тяжелых бархатных пологов доносились затихающие голоса:
– Мне бы первым делом пожрать. Я прямо из порта, сошла на берег – сразу мордобой, как на заказ. Аппетит зверский.
– Сначала примешь ванну. Ты потная и грязная после драки, а на корабле наверняка с матросами обжималась… В таком виде за стол не садятся.
– Не с матросами, а с помощником капитана. И после драки я грязнее не стала, не меня же били, это я их. Вен, не будь занудой, дай хоть чего-нибудь перекусить перед ванной!
– Перед купанием не едят, это не полезно для организма…
Тем же вечером учеников отослали обратно в школу. Не оправдали доверия: и складки на шторах оказались несимметричными, и расстояние между стульями в столовой неодинаковое, с погрешностью почти в дюйм, да еще в коридоре на изразцовом подоконнике валялась дохлая муха! Госпоже Венусте больше не нужны такие помощники.
Уже после, став старше, Рис понял, что дал маху. Подумаешь, не та внешность… Сам он в этих снах тоже выглядит не так, как на самом деле. Мало ли, кто в каком виде снится? Тем вечером в прихожей у Венусты он допустил непростительную ошибку: перепутал видимость и суть. Поделом его все-таки исключили из Школы Магов.
Рыбный пирог и сладкая канфа с молоком – королевский обед. Дожевывая последний кусок, Рис неожиданно вспомнил о жрице Лухинь Двуликой с улицы Босых Гадалок. Старушка сказала, что он проклят. Стоит поговорить с ней еще, чтобы узнать об этом побольше.
Лухинь не злая, не из тех, кому нужны кровавые жертвы. Это богиня перемен, богиня прошлого и будущего, богиня времени. От проклятия неплохо бы избавиться, иначе «накаты» рано или поздно доведут его до беды. Достаточно, чтобы кто-нибудь подсмотрел, что с ним в это время творится, и неприятностей не миновать.
Может, заодно удастся и о принцессе что-нибудь выспросить? Рис не мог разобраться, почему она внушила ему такой панический ужас. Или, возможно, сработали охранные чары, которые берегут ее от всего на свете, в том числе от поползновений мелких воришек вроде них с Ференцем?
Сонный дом он покинул, когда за окнами начало темнеть. Отогревшийся, сытый, с чашкой в кармане. Те придурки, которые за ним погнались, давно ушли, но он все равно сразу бросился бежать, чтобы не нарваться на других таких же.
Лавка диковинок на улице Масок все еще не закрылась. За чашку заплатили вполовину меньше, чем Рис рассчитывал, но все равно выручка.
До улицы Босых Гадалок он добрался уже в потемках. Чем ближе подходил, тем больше становилось не по себе. Свет масляных фонарей казался тоскливым, как вой потерявшейся собаки, а черные в золотых бликах лужи смахивали на ловушки: наступишь в эту водицу – сразу провалишься с головой и больше не вынырнешь.
Фонари и лужи тут ни при чем. Что-то не в порядке там, куда он идет.
Вот и дом, в котором он побывал в прошлый раз вместе с Ференцем. Ни одно окно не светится. Напротив, немного наискось, дом старой жрицы, тоже кромешная темнота.
Рис долго стучал и в ту, и в другую дверь, хотя и понимал, что это бесполезно. И дрожь его колотила вовсе не от холода.
– Померли они, – объяснила выглянувшая на шум соседка. – Сначала Леркавия, за ней Хия. Чего тебе надо?
– Кто их убил?
Пришлось повторить вопрос, женщина с первого раза не расслышала.
– Да не было никакого разбоя, мертвых нашли – Хию на кухне возле плиты, Леркавию на лестнице. А с чего они вдруг преставились, одному Вышивальщику Судеб ведомо… Ступай отсюда.
Словно испугавшись, что невзначай сболтнула лишнее, она попятилась и захлопнула дверь.
Неподалеку находился целый квартал сонных хоромин. Проверенное убежище, там до тебя никто не доберется. Рис долго не мог сомкнуть глаз и мелко дрожал, свернувшись на матрасе, похожем на громадный пласт белой пастилы.
Он знал : Леркавия и Хия умерли из-за него.

К обеду плотники перестали стучать молотками и начали конопатить щели. Густой приторно-терпкий запах смолы дерева лиджи растекался над берегом, впитывался в одежду и волосы.
Зря старались. Не потому зря, что ничего не получится, а потому, что незачем. Лиузама могла бы пуститься в плавание по морю хоть в дырявом корыте, все равно не утонет.
Нанятые в Мизе мастера о таком дорогом заказе даже мечтать не смели, но причина их усердия крылась не только в этом: за время упадка Ивархо руки истосковались по работе.
Гаян и Лиум сидели в тени наспех сколоченного навеса, под тентом из куска парусины. В стороне, над костром, жарилась на вертеле обвалянная в специях рыбина.
– Я решила, как поступлю с Верхними Перлами. Я их прокляну, чтоб вовек не было там ни счастья, ни достатка. Ты слыхал о Башне Проклятий в Кариштоме? Если кого-то проклясть с той башни, все сполна сбудется, и ни один маг ничего супротив не сможет. Только сперва надо принести магам-сторожам богатые дары, но я-то не поскуплюсь, возьму с собой полный сундук золотых монет и драгоценных каменьев! Небось довольны останутся.
Ни о чем не может думать, кроме своей мести. Если б Гаян был таким, как она… сейчас он был бы не Гаяном – неприхотливым бродягой без прошлого, а совсем другим человеком. Или, вероятнее, не человеком, а трупом.
В Лиузаме угадывался стальной стержень, спрятанный под рыхлой и неуклюжей оболочкой. Цель – найти пропавшего брата, расквитаться с Верхними Перлами, и она будет пробиваться к своим целям сквозь любые преграды, как бы наивно и печально ни смотрели на мир ее небесно-голубые глаза. А у Гаяна давным-давно нет стержня. Когда-то был, но его разломали на мелкие кусочки.
– Расскажи о себе. Кто такой, из каких мест… Я же ничего про тебя не знаю.
Вопрос настолько впопад, что Гаян вздрогнул.
– В моей жизни не было ничего такого, о чем стоит говорить.
Чуть не произнес «ничего интересного», но что-то помешало соврать. Постороннему слушателю его история показалась бы весьма интересной, хоть за деньги перед публикой выступай, отбивая хлеб у сказителей.
– Это нехорошо. Ты обо мне много всего знаешь, а я о тебе – нет. Или, может, ты беглый каторжник, вор?
– Хуже вора. Говорят же, что простота хуже воровства.
– Ты похож не на простака, а на мужчину, который себе на уме. Я тебя немного боюсь.
«Я тебя тоже немного боюсь, Морская Госпожа».
После недолгих размышлений Гаян капитулировал. Ознакомить ее со своей биографией в общих чертах, без имен и подробностей, это снимет лишние вопросы, а то еще неизвестно, к чему приведет недосказанность. К тому, например, что в Эонхо с Лиузамы станется кого-нибудь нанять, чтобы установить его личность. И ведь установят, что самое смешное!
– Когда-то я был восемнадцатилетним идеалистом. Родители рано умерли, и я остался один на один с прабабкой…
– Кем-кем ты был?
– Наивным щенком. Прабабка относилась ко мне прохладно, хотя я в то время ее любил. Она была моей опекуншей. Имущество нашей семьи, связи, влияние, обязательства – все это у нее под контролем, причем при жизни родителей картина была та же самая. Прабабка давно все прибрала к рукам и держится, как за свое, но я по ряду причин не захотел с этим смириться.
– Ты из благородных, верно?
– Вроде того. Как ты догадалась?
– Закер так думает, – простодушно объяснила Лиузама.
«Вот как… Пожалуй, в Эонхо лучше не отрицать, что я принадлежу к дворянскому сословию. Из захудалого рода, все распродано с молотка за долги, славное имя вслух не называю, чтобы лишний раз не позорить. В Ругарде таких индивидов пруд пруди».
– Во мне взыграла гордость, я начал совать нос в прабабкины дела и настаивать на своих правах, поскольку формально все принадлежало мне. Решил отстранить ее от дел, чтобы самостоятельно разобраться со всем хозяйством, но плетью обуха не перешибешь, и в результате разобрались со мной.
– Эта злая старушка выгнала тебя из дома? – с сочувствием предположила Лиум.
«Если б я только намекнул, кто такая «злая старушка», и кем был твой покорный слуга, и на что он замахнулся… Наверное, тогда бы ты смотрела на меня не с жалостью, а с одобрением. Но хоть я и ринулся в бой с азартом щенка, атакующего груженную дровами подводу, изменить ничего не смог. С изъявлениями признательности, пожалуйста, не ко мне».
– Не просто выгнала. Меня заставили подписать официальный отказ от любых притязаний. На тот момент убивать меня прабабке было не с руки, но она позаботилась о том, чтобы я не захотел вернуться домой и повторить попытку. По ее приказу меня спровадили подальше, до границы с Саргафом, и всю дорогу угрожали, что я покойник, если вернусь в Эонхо и примусь за старое.
– И ты уступил?
– Иначе меня бы прикончили.
«Как прикончили моих друзей и тех, кто так или иначе нас поддерживал. Все, на что меня хватило – это гордо швырнуть прабабкин кошель под ноги ее доверенному мерзавцу, который отвечал за мое выдворение из Ругарды. Тоже дурацкий жест: никому, кроме меня, от этого хуже не стало».
– А что случилось дальше?
– Я болтался по приграничному краю и с переменным успехом пытался зарабатывать на жизнь. Выяснилось, что оружием я владею не ахти как, и никто не горел желанием взять меня в охрану, зато умение писать и считать оказалось востребованным, я стал писарем у зажиточного скотовода. Так прошло около года, а потом в те края занесло одну воительницу…
«Неловко вспоминать, но познакомились мы при еще каких романтических обстоятельствах: Рен отбила меня вкупе с хозяйским добром у шайки разбойников на большой дороге. Она завалила двоих. Еще одного, самого хилого, худо-бедно вырубил я, иначе впору бы сквозь землю от стыда провалиться. Четвертый удрал. После чего благородная героиня и спасенный юноша отправились в усадьбу, и хозяин на радостях нанял Ренарну разобраться со скотокрадами. Я начал набиваться в помощники, она неожиданно согласилась, и когда заказ был выполнен – мое участие заключалось в том, что я путался у Рен под ногами, – в Саргаф мы поехали вместе. Это, пожалуй, самый светлый отрезок моей жизни… Лучше детства, лучше всего остального».
– Ей нужен был оруженосец, и на эту роль я годился: содержать в порядке оружие умел с отроческих лет, ухаживать за лошадьми научился, пока батрачил у скотовода. За то время, что мы с ней были вместе, я освоил множество полезных вещей, стал неплохим бойцом… Потом мы расстались.
«Рен сказала, что я больше не мальчик, и мне пора отправляться в самостоятельное плавание. Я не хотел прощаться, но она была непреклонна. Ни за что не потерпит рядом с собой мужчину, который будет претендовать на главенствующую роль. Повернется и уйдет. И опять подберет какого-нибудь жалкого юнца, будет о нем заботиться, поможет стать сильным, а после все повторится по новому кругу. Идеальная старшая сестра… Быть мужней женой она категорически не хочет и всегда уходит вовремя. Вначале меня, брошенного, поедом ела обида, но со временем я оценил то, что сделала Рен: вернула мне веру в собственные силы. Это по крупному счету важнее, чем выяснение отношений между мальчиками и девочками, хотя в ту пору я так не думал».
– После школы у той воительницы я подался в наемные охранники. Бродяжил по свету, побывал в кажлыцких степях, там и получил нынешнее имя. На Ивархо приплыл за своей любовью. Певичка из театра. Она уверяла, что любит меня, и на тот момент говорила правду, но моменты меняются, и чувства, соответственно, тоже, а я, как обычно, поумнел слишком поздно.
– А мне бы Кеви найти… – вздохнула Лиузама после паузы, умиротворенной и затяжной, как растекшийся над берегом смолистый аромат, смешанный с запахом специй и шкворчащей над огнем рыбы.
Можно надеяться, услышанного ей хватит, и больше она не будет приставать с расспросами.
Со второй попытки поднявшись на ноги, Лиум вперевалку подошла к костру, перевернула вертел и снова грузно уселась на охапку высохших водорослей. С движениями у нее все еще обстояло неважно, в особенности с координацией. Удивляться нечему, ведь последние десять лет она прожила, то ли прилепившись к рифу, словно морской анемон, то ли ползая по темному илистому дну, как морская звезда.
– Скажи-ка, ты много повидал страшного? По-настоящему, чтобы все поджилки затряслись?
– Случалось.
– Я вот однажды видела истинный ужас, и совсем близко. Сама не знаю, как не обмочилась и не поседела, но вовек того страха не забуду.
Сейчас Лиум наконец-то расскажет о своей подводной жизни! Гаян весь превратился во внимание – пусть он давно уже не страдал излишним любопытством, мимо такой редкости не пройдешь – однако продолжение его разочаровало.
– Мама тогда скинула с перепугу. Если б они нам на глаза не показались, небось доносила бы до девяти месяцев, и он бы рос не таким тощеньким и слабеньким, кровиночка бедная…
– Кто – они? – перебил Гаян, заопасавшись новой истерики.
– Болотные псы Тейзурга. Вот уж страх так страх!
Любопытство, пренебрежительно махнув пушистым хвостом, направилось было к своей норе, но при упоминании о легендарных тварях развернулось и замерло в охотничьей стойке.
– Ты их видела?
– О чем и толкую. Мы тогда бежали от солдат герцога в Лежеду, на заповедное зачарованное болото, где всегда стоит теплынь. Зачем супостаты за нами погнались, никому не ведомо. Небось Вышивальщик сослепу ткнул своей иголкой не туда, куда нужно. Право слово, не было у нас ничего ценного, ни золота, ни волшебных вещей, за какими стоит гоняться в охотку. Нас пугнули – мы похватали свои пожитки и пошли, а они давай нас преследовать. Может, все потому, что вел их Гонбер Живодер, и ему было мало чужую землю захватить, хотелось еще поубивать прежних хозяев да кишки на заборах развесить. Герцог Эонхийский, толкуют, сам мараться не любит, только с воинами сражается, но по мне, ежели подлые дела творят по указке твои подручные, все одно будешь замаранный. В глаза бы ему плюнула… Идем мы, значит, идем, бабы с ребятишками, девки, мальчишки, старики, а мужики да парни оборонять наш побег остались и все полегли. Впереди будто гора туманная выше леса – это заповедное болото, полог из зачарованного тумана от любой непогоды его укрывает. Говорят, сам Дохрау помогал Тейзургу соткать тот полог, еще до того как умом рехнулся, поэтому зимние бури то место обходят стороной.
Лиузама успокоилась и заговорила нараспев, словно рассказывала сказку:
– Нам было не убежать, еще чуть-чуть – и настигнут. Шаман тогда сказал: пошли на болото, у Стража защиты попросим. Для паломников, что приходят камышовым котам песни петь, гать настелена, вот по ней мы и потащились из последних сил. И все поем, как велел шаман. Вразнобой, зато от души. Даже, знаешь, как-то весело стало. Смеркается, направо-налево топи, черные деревья, как будто мохнатые, верхушками в туман уходят, блудячие огоньки мерцают… А мы поем, кто чего помнит про Хальнора Проклятого, все равно что рыночный ор или кошачий концерт по весне, да молим о помощи, чтобы спас нас от Живодера. И ведь казалось, еще чуть-чуть – и он услышит, очнется от своих кошмарных снов, сбросит рысью шкуру и выйдет нам навстречу в человеческом облике. Мальцы друг перед другом храбрились: мол, если их поведет в бой Страж Мира – все за ним пойдут, и тогда врагам несдобровать. А девки наши, дуры, чуть между собой не передрались, потому что заспорили, какая из них Хальнору приглянется. Он же, говорят, был очень пригож собой, вот они и давай загодя его делить, пока шаман не осерчал и не сказал им петь, а не собачиться. Я-то еще маленькая была, десяти лет, шла рядом с мамой, помогала тащить узел с добром и звала Хальнора на выручку. Сколько ни старались, не услышал нас Камышовый Кот, а позади поднялся переполох – супостаты следом полезли, настигают. Безусые парни, которых староста с нами для охраны отрядил, остановились поперек гати, да какие из них вояки… Выкосили, как траву, но тут из темени вышли болотные псы Тейзурга. Ох, какой страх, от одного вида кровь мертвеет…
Она поежилась, словно леденящее дуновение того страха догнало ее даже здесь, на затерянном в тропиках острове.
– И в толк не возьму, с чего их называют псами? На собак-то они похожи не больше, чем морские коньки на лошадь. Ростом велики, в холке повыше человека, тощие, как скелеты, изгибистые, как змеи, а шерсть навроде серого клочковатого тумана. Глаза горят зелеными гнилушками, на лапах когти, словно загнутые ножи, морды отвратные, зубы – вот такущие белые иглы. Я пытаюсь тебе рассказать, какие они, но это все не то, их надо увидеть. И запах страшный. Или это на самом деле был не запах, а ужас, до того густой и текучий, словно бы он был мерзким запахом? Я запуталась, да? Я же не сказительница… Про некоторые вещи говорят – словами не описать, вот и про них то же самое. Кто их однажды узрел, навсегда останется словно укушенный этим ужасом. Они охраняют камышовых котов, один из которых – забывший себя Страж Мира, и от людей хоронятся, но тогда на священном болоте пролилась кровь, учинили раздрай, это их рассердило. Мы сбились в кучу, повалились на колени, голосим, плачем. Шаман крикнул, чтобы все молились Хальнору, тогда нас не тронут. Ну, понимаешь, сам-то он, может, и не услышит, зато чудища услышат. Тейзург ведь их оставил здесь для того, чтобы они Хальнора от недобрых гостей оберегали – так пусть увидят, что мы не разбойники. Гаян, я догадалась: они сторожат заповедное место, а если сторожевой – значит, пес, потому и зовут их псами, верно? Солдаты герцога давай из арбалетов лупить, а им нипочем. Гонбер тогда скомандовал отступать, да перед этим гать и торф поджечь, и сам кидал огненные шары – в нас, в деревья, в болотных псов. Он, говорят, когда напитается досыта человеческой болью, становится вроде мага. Я-то его за чужими спинами не видела, а те, кто разглядел, сказывали потом, что с виду ни дать ни взять обыкновенный человек. Слушай дальше, начался пожар, да только оказалось, что твари Тейзурга в своих владениях с чем угодно сладят. Как завыли хором – и тогда все пламя собралось, закрутилось вихрем и пошло на супостатов, а вода по сторонам от гати начала бурлить и выплескиваться, ровно кто ее снизу баламутил. Нас тоже окатило вонючей грязью, и это было в самую пору, а то у иных и одежка, и волосы загорелись. От этих выплесков все скорехонько погасло, но вокруг была сущая жуть: все перемазаны, кто раненый, кто обожженный, пахнет гарью и болотным нутром, ночная темнотища, только у псов, которые совсем и не псы, бледные глаза светятся. А на гати, уже далеко от нас, трещит и пляшет рыжий вихрь, выметает с заповедного болота захватчиков. Говорят, Гонбер от огня тиканул, как мальчишка-пакостник с чужого огорода, а из его солдатни мало кто ушел, почти всех спалило, не добежали. Об этом я уж потом услыхала, в Набужде, а тогда, на горелой гати, ничегошеньки не думала, только дрожала, ревела и звала Хальнора. Мама упала, я давай ее поднимать, но поднять не могу, мне сперва было невдомек, что у нее схватки начались. И только когда псы перестали выть и ушли с глаз долой и наши бабы с девками утомились голосить, я заметила, что у мамы под юбкой что-то шевельнулось и тоненько-претоненько пищит, как слепой котенок. Повитуху кликнули, то да се… Мы на том месте просидели, пока светать не начало, потом побрели до поляны, где часовня и хижины для паломников, поблагодарили за свое избавление. Тех чудищ мы больше не видели, и камышовых котов ни одного не видели. Шаман наш на братика посмотрел, нарек именем Кеврис, вырезал ему из дерева амулет и сказал, что возьмет в ученье, когда тот подрастет. Эх, вот было бы хорошо, кабы так и сложилось… Погиб наш шаман вскорости. В поединке погиб. Мы ушли из Лежеды по другой гати, и снаружи, на большой дороге, нас поджидал Живодер. Он не прощает, если кто пытался его убить, но ужасным псам Тейзурга не отомстишь, другое дело мы. Шаман тогда вышел ему навстречу, нам всем велел убегать. На прощанье особливо наказал Кевриса беречь, а мы не уберегли…
Гаян стиснул зубы, готовясь к новой порции слезных причитаний, но в это время из-за сверкающих малахитовых зарослей вышли два человека, две знакомых физиономии, и Лиузама, заметив их, озабоченно пробормотала:
– Рыбы-то нашей хватит ли на всех? Чай, должно хватить, большая…
Закер и Айвар. Они набрали по охапке водорослей, похожих на ленты высохшей кожи, и устроились напротив.
– Разделите с нами трапезу? – предложил Гаян.
Без промедления, пока Айвар не решил, что угощение надо заработать, и не начал драть глотку.
Нежная мякоть под хрустящей солоноватой корочкой. Костей немного, отходят от хребтины толстыми отростками. Пшеничные лепешки из дорогой привозной муки. Легкое вино из ивархийского фрукта сохьюло, похожего на глянцевое лимонно-желтое сердце.
Как будто всего этого мало – нет же, Закеру для полноты удовольствия понадобился еще и диспут на вечную тему: прав ли был Хальнор Проклятый, взявшись защищать обреченный город? Все равно ведь Марнейю вместе со всем населением стерли с лица земли, одни обугленные руины в пустыне остались, и даже если забыть о том, что мир Сонхи в результате лишился Стража, это была ненужная жертва, а вы как считаете? И все в этом духе.
Гаян на провокацию не повелся, а песнопевец, к вящей радости оппонента, начал подыскивать возражения. Закер набрасывался на его аргументы с восторгом кота, перед которым таскают по полу бумажку на веревочке.
– …Решение Хальнора было бессмысленным даже с точки зрения милосердия. Что дал его поступок жителям Марнейи? Незначительную отсрочку, только и всего, так какая им разница, защищал их кто или нет, если все равно всех убили?
– Неправда. Была им разница.
Возразил не Айвар, в тот момент откусивший от лепешки, а Лиузама, прежде молчавшая.
– П-почему? – от неожиданности Закер поперхнулся.
– Потому что кто-то пришел им на помощь. Они были никому не нужны, даже своему правителю, а Хальнор стал их защищать, разве непонятно? Да если б за меня хоть кто-нибудь заступился, когда Верхние Перлы задумали принести жертву, для меня бы все было по-другому… Да я б этого человека сейчас нашла и озолотила! Не понимаете? А еще умные… За меня тогда никто не вступился, кроме Кеви, который с ножом кинулся на Обавия, но я сейчас не о нем, потому что мы родная кровь, а со стороны – никто, ни единый человек. Словно весь мир вокруг был пустой, и это, право слово, похуже воя тех болотных псов, о которых я тебе, Гаян, рассказывала. А к ним в Марнейю пришел Хальнор, и для них мир был не пустой, несмотря на огонь и смерть. До сих пор, что ли, не поняли?
Гаян кивнул. Кажется, уловил, что она хочет сказать: мир пустой, когда народу вокруг полно, а в беде рассчитывать не на кого.
Гости отобедали и ушли. На закате старший мастер доложил, что корабль готов. Ага, корабль… Плоскодонная посудина с фальшбортом по пояс и просторным приземистым домиком посередине. Ни паруса, ни весел, зато в носовой части сияет множество начищенных металлических скоб: к ним будет привязана упряжь, потому что лоханка эта – гужевой транспорт. Гаяна передернуло, когда он подумал о том, кто  повезет их по морю. Зато шторма и туманы будут обходить их стороной, и Лиум обещала волшебное питье, ослабляющее морскую болезнь. Такую прогулку можно вытерпеть. Бывали прогулки и похуже. К тому же еды и пресной воды вдоволь, с изрядным запасом.
– Думаешь, мы вдвоем все это съедим?
– Втроем, – поправила Лиузама.
– А третий кто?
– Один хороший человек. Если я поплыву, как Морская Госпожа, с подводными тварями в упряжке, мне дозволено взять с собой родни сколько наберется, а чужих людей только двоих. Вот я и подумала, чего ж не позвать доброго попутчика? Он давно хочет перебраться в Ругарду.
Она не сказала, о ком речь, а Гаян не спросил. И напрасно.
Утром, когда он продрал глаза и выполз из шалаша, посудина уже покачивалась на волнах прибоя. Вокруг, поблескивая черной чешуей, возились амфибии из выводка Лиузамы: одни придерживали деревянную махину, другие прилаживали к скобам длинные ремни с уздечками.
В стороне толпились провожающие. Плотники из Мизы, которым хотелось увидеть, как их детище поплывет. Закер со своими хворыми родственниками. Кто-то еще, кого Лиум успела облагодетельствовать. Айвар с лютней в футляре и потрепанным мешком за спиной. Особняком, в неопрятной серой мантии – Хамфут Дождевик, явившийся посмотреть на из ряда вон выходящее событие. Несколько любопытствующих жрецов. Зеваки из города, среди них наверняка затесался нанятый Перлами соглядатай.
– И где наш третий? Опаздывает?
– Да вот же он! Спозаранку пришел, наперед всех.
Айвар?.. Что ж, если она поставила условие, что он будет нем, как рыба, иначе сам пойдет на корм рыбам…
– Он нам всю дорогу будет петь, – счастливо сообщила Лиузама.
– Какого… Зачем?
– Хочется мне очень еще про Хальнора послушать. Все-все, от начала до конца, и по многу раз за день, чтобы слово в слово запомнилось. Запала мне в душу эта история. Если б такой, как Хальнор, был в деревне Верхние Перлы, он бы не позволил ни меня утопить, ни Кеви в рабство продать. Айвар знает много песен и поет славно, громко… Повезло нам с попутчиком, правда же, Гаян?
Значит, у нее абсолютно нет слуха. Гаян с тоской посмотрел на блистающий океан. Плавание обещало быть нескучным.

Пегое предместье встретило Тибора заунывными криками лудильщиков, галдежом малолетних попрошаек и собачьим лаем взахлеб. Попрошайки клянчили у доброго господина монетку, собаки облаивали троллей. Обычный аккомпанемент.
Пестрые дома лепились вдоль широкой, но не мощеной улицы вкривь и вкось, уводящие вглубь извилистые переулки наводили на мысли о засадах и непотребных приключениях. Приличному человеку тут ловить нечего, но Тибор с оравой своих троллей не принадлежал к категории приличных людей.
Он повернул в закоулок, к линяло-красному двухэтажному строению под вывеской «Червонный замок». На вывеске намалевано что-то зубчатое с башнями, рядом любовно изображен таких же размеров окорок. Как хочешь, так и понимай.
В полутемном зале пахло мясной похлебкой. За окнами в мелкий переплет сквозили какие-то очертания – больше ничего не скажешь, до того грязные стекла.
Из недр заведения вышел худой старик в стеганом кажлыцком халате с торчащей из прорех пожелтелой ватой.
– Здравствуй, дед Гужда.
– И ты здравствуй, Тибор. Опять с оглоедами своими пожаловал? Где ж на них всего напасешься…
– Не вопрос.
Тибор бросил на стойку увесистый кошелек, дед тут же схватил его цепкой сморщенной лапкой.
Немногочисленные утренние посетители друг за дружкой потянулись к выходу, дожевывая на ходу и стараясь держаться на расстоянии от оглоедов, ввалившихся в «Червонный замок» следом за Тибором. Старый Гужда, наблюдая эту картину, осуждающе покачал головой. Внакладе он не останется – после отбытия опасных гостей завсегдатаи вернутся, а доход за ближайшее время будет втрое больше, чем при обычном раскладе, даже с учетом сволочной привычки Тибора проверять счета, – но все равно не мог сдержать неодобрения.
Внутренняя комната, обитая кажлыцкими коврами, изъеденными молью до белесых залысин, за минувшие полгода ничуть не изменилась. Окно еще мутнее, чем в общем зале. Из стены выпирает раскаленный бок чугунной печки.
Служанка принесла подогретого вина с пряностями, перечных колбасок, лепешек с толченым орехом и сыром.
– Стало быть, жди беды? – отхлебнув вина, прищурился дед Гужда.
– Какой беды? – флегматично отозвался Тибор.
– Раз ты приехал – значит, кому-нибудь несдобровать.
– Не тебе ведь, – хмыкнул гость. – Тебя, дед, никто не трогает. Главное, ребят моих хорошо корми.
– Это уж да, твоих ребят не покорми, так они самоуправно кого хошь слопают без соли. Вели им не безобразить, чтобы люди не обижались, а то мне с соседями ссориться не с руки. Это тебе хоть бы что – сегодня здесь, завтра там… Дворянином-то еще не заделался?
Тибор молча усмехнулся. Дворянское звание для не шибко любимого младшего родственника было заветной мечтой деда Гужды. Наверное, чтобы после хвастать перед теми же соседями.
– А чего так? Неужто не сподобился за свою бесчестную службу?
– Дед, я никому не служу. Я работаю по найму.
– Нанимает-то тебя не абы кто. И слыхал я, что платят тебе поболе, чем всякому другому такому же.
– От кого слыхал? Хороши у тебя колбаски…
– Так людской болтовней земля полнится. Слышь, если бы ты присягнул кому надо, из тех, то есть у кого до тебя нужда, и получил бы за это благородное звание… Разве так нельзя?
– Можно. Но не нужно.
– Кому не нужно?
– Мне. Имел я их всех. Они платят, я выполняю оплаченную работу, и пусть радуются, а служить  я согласился бы разве что самому Хальнору.
– Куда загнул… Не боишься, что Вышивальщик тебя услышит? Он ведь безглазый, но не глухой. Как поймает на слове, и тогда придется тебе, Тибор, лоток с кошачьим дерьмом выносить да водицу в миске менять, потому что Хальнору Проклятому никакая другая служба нынче не требуется.
– Ничего не имею против, – ухмыльнулся Тибор.
Вполне может статься, что для выполнения очередного щекотливого поручения ему придется влезть в шкуру прислуги при каком-нибудь зверинце. Камышовых котов если содержат в неволе, то в королевских условиях, хотя что бы звери болотные понимали в серебряной посуде и бархатной обивке, которую они когтями дерут без зазрения совести.
Кстати, о поручениях. Пора на встречу с персоной, соизволившей пригласить его в Эонхо по конфиденциальному делу. Боги, тошно-то как… И напиться категорически возбраняется, не тот случай.
Мунсырех, старый шаман, задремал, еле уместившись в огромном кресле в углу. Остальные тролли, разбившись на четыре компании, резались в шагды, залихватски щелкая по столам узорчатыми деревянными плитками. Чем бы ни тешились, лишь бы не пошли по округе колобродить. Тибор поступил практично, приохотив их к несложным интеллектуальным играм.
Окликнув Онгтарба, вожака, он попросил, чтобы до его возвращения или до пробуждения шамана никто из трактира носа не высовывал, и отправился на встречу.
Столица за время его отсутствия не изменилась, да и куда ей меняться? Все так же холодно блестят под пасмурной облачной пеленой серебристые кровли и шпили в центре города, все те же толпищи народа на улицах и загаженные голубями статуи на перекрестках, все та же грязь. Среди многоэтажных доходных домов и вычурных дворцов даже сонные хоромины не особенно выделяются.
Тибор остановил наемную коляску, доехал до Денежной площади и оттуда, мимо обнесенного неприступной стеной Монетного двора, мимо аляповатых, как театральные декорации, купеческих особняков – до белого аристократического квартала с изысканным названием Ландышевый Вертоград.
Слуга сказал, что о нем будет доложено, а пока господин может принять ванну, отужинать, посидеть в библиотеке. Как обычно. Ванна и библиотека – это хорошо. В ущельях Явады, где он с середины осени рыскал со своими троллями, выслеживая и истребляя ухмыров, ни того, ни другого не было.
Когда стемнело и заплясали огоньки свечей, отражаясь в сусальном золоте потолочных карнизов, в душу заползла тоска. Тоже как обычно.
Тоска бывает разная. Тибору досталась грязновато-зеленая, липкая, холодная, с омерзительным привкусом. От нее только одно спасение – напиться до невменяемого состояния, но для этого не время и не место.
Впрочем, Тибор давно уже с ней свыкся.
На следующее утро за ним прислали закрытый экипаж. К средству передвижения прилагался длинный плащ с капюшоном, в этом одеянии его можно было принять за монаха или за палача.
Типичный эонхийский двор-колодец, стены до того обшарпанные, что приходит на ум «мерзость запустения» и прочее в этом роде. Добела выцветшая, в потеках, штукатурка местами обвалилась, открывая темную кирпичную кладку – словно прорехи на застиранном исподнем белье. Под стеной шеренга помойных баков, возле остановилась длинная телега. Мусорщик с подмастерьем орудуют лопатами, за ними присматривают четверо стражников и некто в ливрее. Улицы не видно, внешние ворота наглухо закрыты, внутренние настежь, в полумраке под аркой поблескивают алебарды.
Если не иметь представления, где находишься, впечатление о здании с такими задворками сложится самое неважнецкое, но Тибор этот дворик узнал сразу, он бывал здесь раньше.
Надвинув капюшон, чтобы мусорщики и тот, в ливрее, не разглядели физиономии, он нырнул следом за провожатым в низкую дверцу. Черная лестница. Потом лестница попригляднее, с лакированными перилами. Потом совсем роскошная: белый мрамор, пузатые фигурные балясины.
Кабинет на третьем этаже, окно во двор – не туда, где помойка, а в другой, с фонтаном. Этих внутренних двориков здесь, что дырок в сыре. Фонтан, до краев полный мутной талой воды, не работает, не сезон.
Ждать пришлось недолго. Скрипнула дверь, и в кабинет вошла вечно юная принцесса Лорма.
Теперь Тибор окончательно уверился в том, что дело дрянь. Не для него, впрочем, для кого-то другого. Из разряда «как обычно»: принцесса вспоминает о нем, когда возникает нужда в жестокой и грязной работе. Для более-менее чистой работы у нее есть придворные, гвардия, тайный сыск… А для всякой несусветной дряни – Тибор.
По древнему закону, прялка не наследует ругардийскую корону, поэтому Лорма была регентом. Стоит добавить, бессменным регентом. Герцог Эонхийский, ее союзник и любовник, проявил себя не только умным советником, но еще и магом незаурядной силы. Сколько ему лет, один Унбарх в курсе. Это не красное словцо, герцог и впрямь когда-то был его учеником, ради чего добрался до подземной твердыни в далеких знойных краях, где Унбарх укрылся от бешеного Пса Зимней Бури. Тот, как известно, поклялся порвать ему глотку, на чем и спятил, ввиду недосягаемости поставленной цели. Многое постигнувши, герцог оттуда сбежал, захватив с собой кое-какие артефакты. Мало находилось таких, кто его за это осуждал и сочувствовал Унбарху: палач Стража Сонхийского еще не того заслуживает. Другие адепты время от времени начинали охотиться за вероломным отступником, но заканчивалась игра каждый раз не в их пользу. Принцессе Лорме, любимой ученице герцога, сейчас сто тринадцать лет, и регентом она стала примерно полвека назад.
Тибор смотрел на нее без желания, но с долей восхищения: разящая красота, которая никого не оставит равнодушным.
– Я хочу, чтобы ты убил одно вредоносное существо.
Боги свидетели, что он в ней безусловно ценит, так это способность говорить о важном без экивоков.
Склонил голову: будет исполнено. О цене заикаться незачем, специфические услуги Тибора ее высочество всегда оплачивает щедро.
– Его надо уничтожить, не оставив ни малейшей лазейки для возвращения в мир живых. Действуй так, словно имеешь дело с магом высшего уровня или с демоном особо опасной разновидности. Вот задаток.
Тонкие фарфоровые пальчики извлекли из вышитой золотом бархатной сумки для рукоделия туго набитый мешочек.
– А это его досье и портрет. Посмотри.
На стол рядом с тяжело звякнувшим мешочком легла сафьяновая папка. Исписанный бисерным почерком лист бумаги – тощенькое досье. Две пластинки, похожие на матовое стекло: одно и то же лицо анфас и в профиль, на заднем плане крикливо пестрая мещанская комната с претензией на достаток.
Тибор уставился на запечатленное лицо, как на ребус. Можно поручиться, никогда раньше не видел, потому что если б увидел, наверняка бы запомнил. Что-то непонятное, с первого же мгновения… Сразу цепляет и не отпускает.
Удержавшись от дурацкого вопроса «это кто?», начал читать эпистолу. С нарастающим удивлением. Перечитал во второй раз, поднял глаза на Лорму, усевшуюся в кресло у окна.
– Что скажешь?
– Ваше высочество, вы бы меня еще наняли, чтобы комара прихлопнуть!
– Речь идет о личинке, из которой должен вылупиться ядовитый комар, – невозмутимо ответила принцесса. – И прихлопнуть ее надо вовремя, пока не стало поздно. Вас будет четверо. Задаток получил каждый, вторая часть гонорара достанется тому, кто выполнит задание. Самое сложное – выследить и захватить врасплох.
Это Тибор уже уразумел из досье.
– Ваше высочество, если мне подскажут, где и когда его запечатлели, это, возможно, облегчит мою задачу.
– Он побывал в доме, где есть магическое зеркало, запоминающее отражения. Это тебе не поможет. Дом недавно сменил хозяев, так что он вряд ли придет туда еще раз. Если ты его просто убьешь, получишь тысячу золотых рафлингов. Если принесешь мне его сердце – десять тысяч, в придачу прощение всех прошлых преступлений и трех будущих, независимо от их тяжести, за исключением измены короне.
Тибор склонился в низком поклоне, главным образом для того, чтобы скрыть изумление, буде оно выползет наружу, несмотря на давно выработанную привычку к самоконтролю. Насчет сердца – это не варварство из страшных сказок, вернее, не просто варварство. Это способ пленить сущность, чтобы та не смогла родиться во плоти заново, не стала призраком или не ускользнула туда, где ее никакой волшбой не достанешь. Извлечь сердце нужно сразу после смертельного удара, чтобы дух не успел уйти. Так поступают с теми, кто представляет серьезную угрозу. Тибору уже случалось выполнять задания такого рода, хотя и нечасто.
– Понадобится шкатулка с запечатывающими рунами, ваше высочество.
Принцесса вынула из сумки коробочку, покрытую вязью гравировки – в самый раз под человеческое сердце.
– Простите, ваше высочество, последний вопрос. Речь идет не о Гонбере?
– Речь о том, кто изображен на портрете и о ком написано в досье. Ты окажешь мне большую личную услугу, если принесешь назад не пустую шкатулку.
Еще один низкий поклон. Провожатый ждал за дверью.
Уже отойдя от дворца, снаружи столь великолепного, что воспоминание о спрятанном за этими стенами грязном хозяйственном дворике казалось оскорбительным наваждением, Тибор наконец-то определил, чем его озадачило пойманное магическим зеркалом лицо жертвы. Невозможно сказать, красивое оно или некрасивое. А с другой стороны, какая, к Унбарху с Тейзургом, разница… Троллям, пока он будет охотиться, предстоит париться в «Червонном замке», они в таком деле не подмога.

– Рис! Ри-и-ис!
Ференц метался по сонному кварталу, как подраненный заяц. Поскорее найти Риса, он же все-таки маг, пусть недоученный и неправильный, но маг, вдруг что-нибудь сможет… Одни хоромины были похожи на увеличенные в тысячу раз стеклянные безделушки, другие поражали громадными куполами в лепных узорах и каменными колоннами, покрытыми ветвящейся резьбой, третьи вообще ни то ни се, причудливые дома-головоломки сплошь в мозаиках – такое нарочно не придумаешь, даже если мозги соскочат с петель. И все выглядят одинаково необитаемыми.
– Ри-и-и-ис!..
– Чего кричишь?
Ференц обернулся.
Он стоял возле угла. Тонкий, настороженный, глаза выжидающе блестят из-под темных прядей.
– Рис, колотилово у нас! Короче, шмыранулись, Живодер утащил Хенека Манжетку. Я не знаю, что делать…
Последняя фраза прозвучала не по-взрослому жалобно. Манжетка был для Ференца вроде младшего брата, о котором надо заботиться. Чтобы именно с ним приключилась такая жуть – это как удар под дых в тот момент, когда ничего подлого не ждешь.
– Идем. Показывай дорогу.
Они бегом домчались до закоулка, где топталось еще несколько нижнереченских. Пацаны выглядели жалкими и растерянными, как пойманные крысята.
– Там, – Ференц ткнул пальцем в сторону нежилого купеческого особняка, который прошлым летом затеяли перестраивать, но после банкротства купчины забросили, не доделав. – Живодер пришел, будто покупатель, а Манжетка к нему подкатился, типа местный, все показать, хотел втихаря кошелек из кармана вытянуть.
– Он не кричит, – испуганным шепотом добавил кто-то из мелкоты.
– Придурки… – со злостью процедил Рис. – «Ведьмина пастила» у кого-нибудь есть?
– У меня, кажись, была.
– И у меня…
Разом снеслись, хотя «ведьмина пастила» – это не что-нибудь, это вещь! Ведьмы и прочие маги ее жуют, чтобы видеть и чувствовать, что происходит на расстоянии, а обычные ребята – для простого человеческого удовольствия. Интересно, словно смотришь цветные сны, хотя картинки наплывают друг на друга, наматываются в дикий клубок, который становится все больше и больше, да после тебя еще и ломает.
– Давай сюда.
Рис выхватил из грязных пальцев у Джоги Гвоздя ноздреватую пастилку, отломил кусочек, сунул в рот и энергично задвигал челюстями, усевшись на землю возле ржавого рыла водосточной трубы. Сесть – это обязательно, после этой штуки все равно не устоишь на ногах.
Выплюнул изжеванный комок, прикрыл глаза. Прислонился затылком к серой штукатурке. Побледневший, губы зло сжаты, длинные каштановые ресницы подрагивают.
Все уставились на него и непонятно чего ждали. Особняк, ощетинившийся прогнившими лесами, казался страшным, как выкопанный прошлогодний гроб.
Соседние дома тоже выглядели вымершими. То ли там никто не живет, то ли здешние обитатели сообразили, что рядом творится что-то скверное, и решили не подавать признаков жизни, пока все не закончится.
– Нашел! – хрипло произнес Рис, и его узкое, наполовину занавешенное челкой лицо скривилось, как будто он собирался разреветься. – Ференц, извини, Хенеку уже не помочь. Надо, чтобы он поскорее умер. У него больное сердце, но эта гадина не дает ему умереть.
Ференц уже не стоял, а сидел на мостовой напротив Риса, но башка, несмотря на дрожь и тошноту, соображала, и он предложил:
– Забраться туда и бросить ножик? А потом сразу тикать… Хоть это сделаем!
– Подожди, – не открывая глаз, остановил Рис. – Я сам.
По его напряженному худому телу прошла судорога, лохматая голова запрокинулась. Он по-звериному оскалил зубы, обнажив десны, и сделал движение челюстями, как будто перекусывал что-то невидимое.
После этого обмяк, прислонился к стене и открыл глаза. Мутновато посмотрел на Ференца.
– Хенек умер. Я… вроде как разорвал привязь… и он смог уйти на ту сторону.
– Не разорвал, а перегрыз, – уважительно возразил Петруш-малолетка. – Мы видели.
– Мотаем куда-нибудь. Гонбер сейчас оттуда выйдет.
Они всей шарагой забились в ближайшую подворотню. И Риса, и Ференца шатало, как пьяных. Повытаскивали ножи, только сунься Живодер – утыкали бы его сплошняком, как подушечку для иголок.
– Он отправился в другую сторону, – нарушил отчаянную, хуже крика, тишину негромкий голос Риса. – Не хочет нарваться.
– Испугался нас? – пискнул кто-то из младших.
– Он не знает, что это мы. Ему помешало что-то непонятное, и он решил не связываться. Он осторожный. Подумал, наверное, что имеет дело с магом.
– Так ты и есть маг! Ослы они, если такого, как ты, выпнули из своей школы.
– Я не маг. Я колдовать не умею.
– Ну а что ты сейчас сделал?
– Это не магия.
– А что тогда?!
– Не знаю.
Ференцу хотелось заплакать, выругаться, кого-нибудь пырнуть ножом – Гонбера или другую такую же суку. Остальным в общем-то все равно, еще один пропал, бывает: то кургузы заметут, то в драке зашибут, а еще есть демоны, чокнутые маги, упыри… Смерть может подстерегать тебя за каждым углом, Хенек Манжетка не первый и не последний, но для Ференца он был закадычным другом.
– Идите без меня, – выдавил Берда-младший. – Я потом.
Нижнереченские гурьбой повалили прочь. Всем хотелось поскорее отсюда смыться.
Ференц медленно, делая каждый шаг через силу, направился к особняку. Серые от въевшейся грязи леса, брошенные строительной артелью, пошатывались и поскрипывали, поэтому он не сразу уловил звук шагов за спиной. Развернулся, мгновенно вспотев и нашаривая в кармане нож – и с неимоверным облегчением выдохнул, увидев Риса.
– Я тоже туда.
Ференц молча потащился дальше. Вдруг все это окажется ошибкой, и Хенек там живой, раненый, но живой, и его еще можно вылечить… Толкнул ногой тяжелую дверь. Ага, замок сломан. Выстуженная пыльная зала без мебели. Где-то наверху жужжат мухи.
– На втором этаже, – тихо прошелестело позади.
Острый запах крови и кала. Полутемная комната, блеклые журавли на обоях, заляпанный пол. То, что привязано к вбитым в стенку скобам, выглядит, как частью выпотрошенный труп. И хорошо, что Хенек уже труп, Живодер привык растягивать удовольствие.
Отведя взгляд, Ференц пробормотал заупокойную молитву, обращенную к богу смерти Акетису, Кадаху Радеющему и богине милосердия Тавше. Сделать для друга что-то еще он был не в силах.
– Все теперича, пошли.
Его опять начало пошатывать.
– Подожди!
Рис присел, обмакнул кончики пальцев в кровь.
– Я убью Живодера. Слышишь меня, Хенек… И все остальные. Я его убью, – встал, взглянул на Ференца. – Теперь идем.
На улицу вышли молча. Добрели до поворота.
– Тут недалеко есть винная лавка, – сипло вымолвил Берда Младший. – Возьмем чего-нибудь, а? Иначе худо станет.
– Ага, – согласился Рис, морщась.
У него сейчас башка должна болеть. Употребил он немного, не то что те, кто эту дурь жует и жует и остановиться не может, но все равно сколько-то времени будет маяться.
Лавка находилась около Механического двора, где мастерят всякие заводные штуковины вроде музыкальных шкатулок величиной с орех или железных рыцарей в человеческий рост. Из-за высокой кирпичной стены доносился металлический перестук, скрежет, лязг, мелодичный перезвон колокольцев, поэтому Ференц не сразу обратил внимание на шум позади. Оглянулся, приготовившись драпануть, да так и прирос к битой брусчатке: такое шикарное представление не каждый день увидишь!
Сшиблись двое крутых парней. Сразу видно, птицы высокого полета, и в то же время не из благородных. Один лысый, зато с форсистыми усиками, шея вроде не короткая, но толстенная, как бревно, в один охват с головой. У второго морда бритая, жесткая, резкие складки от носа к углам рта, длинные черные волосы с такой густой проседью, что выглядят грязными, хотя он еще не старый.
Оба в клепаной коже, в первостатейных штанах с накладными карманами и чешуйчатых «драконьих» сапогах. Двигаются – засмотришься: не дешевка, бойцы! Скользят по кругу, не сближаясь, изучают друг друга перед атакой. У Лысого в одной руке нож, в другой удавка, у Грязноволосого – тоже нож и кастет с торчащими крючьями. Натуральный поединок посреди улицы. Ференц даже о случившейся беде забыл.
– Идем отсюда, – позвал Рис тревожным надтреснутым голосом.
– Давай до конца доглядим. На кого ставишь?
– Линяем скорее, пока они не закончили.
– Да им же нет до нас дела!
– Есть, – он произнес это таким тоном, что Ференца пробрало. – Победитель нас убьет.
Точняк, если набегут кургузы – начнут трясти свидетелей, поэтому тот, кто уцелеет, постарается замести следы. Хоть Рис и странный, котелок у него варит.
– Линяем, – с сожалением согласился Ференц.
У поворота оглянулся через плечо: схватка продолжалась, Лысый попытался накинуть на врага удавку, но Грязноволосый подставил крючья кастета, крутанул и вырвал шнурок. Эх, жаль, нельзя досмотреть… Но Рис прав, таким парням досужие зрители не нужны.
– Пошли сюда.
Обнаружив, что его ведут к одуряющее красивой сонной хоромине с выпуклыми, как стрекозиные глаза, громадными окнами, Ференц оторопело мотнул головой и уперся на месте.
– Ты чего, это же могила, там четверо то ли пятеро домопроходцев подохло!
– Со мной не подохнешь. Надо где-нибудь переждать, те двое нас видели.
Берде Младшему стало досадно: сдрейфил, как малолетка из хорошей семьи. Все же знают, что для Риса эти многоэтажные ловушки – все равно что дом родной.
– Ладно, заметано, пошли, – он независимо шмыгнул носом и выпятил грудь.
Хоромы по всем статьям оказались хоромами: белые лестницы, синие и бирюзовые потолки, по стенам удивительные цветы из волшебного светящегося стекла, на гнутых серебряных стеблях. Поднялись на четвертый, кажется, этаж, в зал с широченным окном-фонарем, за которым громоздились неказистые серые крыши и дымили трубы. А напротив окна словно бы нет никакой стены: выход в сад, незнакомые деревья окутаны пеной бахромчатых нежно-розовых соцветий, сияет ласковое солнышко…
Ференц шагнул туда – и уткнулся в невидимую преграду.
– Это не настоящее, – сказал позади Рис. – Не то магическая фреска, не то вовсе наваждение. Разве ты никогда о них не слышал?
Слышать-то слышал, но ни разу не видел. Сконфуженно ухмыльнувшись, Ференц извлек из кармана добытую в лавке бутылку портвейна «Багряный кулак». «Багряный» – потому что цвет такой, а «кулак» – потому что вырубает. Ему хотелось вырубиться, чтобы хоть на время забыть о том, что висело на стенке в купеческой развалине.
Выковырял ножом пробку, отхлебнул из горлышка, сунул выпивку Рису. Тот слыл таким трезвенником, что смех один, однако сейчас отказываться не стал, тоже отхлебнул. Небось развезет его. Но что бы он по пьяни ни отколол, Ференц не дурак, чтобы потешаться над парнем, который способен зубами перегрызть незримую нить, соединяющую дух с бренным телом.
Рис поставил «Багряный кулак» на пол, разжал перемазанные засохшей кровью пальцы. Ага, он же поклялся на крови, что убьет Гонбера… Такими обещаниями не бросаются. Ференц схватил бутылку и снова отхлебнул, чтобы прогнать жуть, и тут его осенило:
– Рис, послушай… Разве ты не можешь Живодера так же прикончить? Ну, жевануть «пастилы» – и отправить его в небеса, как воздушный шарик, и пусть его сучью душу демоны слопают!
– Думаешь, я не пробовал? Помнишь, я зимой выпросил у вас «пастилу», полторы плитки? Я с нее не просто так торчал, а пытался достать Живодера. Насмотрелся тогда, что он делает… Научился освобождать тех, кого он мучает, но его самого таким способом не убьешь. Его держит не нить, а много канатов, которые уходят в разные стороны.
– А-а… – отозвался Ференц, снова протягивая бутылку, и, дождавшись, когда Рис выпьет, спросил: – Не боишься его?
Пожатие плечами.
– Боюсь, но не больше, чем других таких же уродов.
– Не брешешь? – Берда Младший решил, что он хорохорится.
– Не-а… Знаешь… – еще один затяжной глоток. – Я по-настоящему боюсь только одного человека. И это не Гонбер.
– А кто?
– Хотел бы я знать, кто. Помню только его взгляд, и еще то, что он швырнул в меня ножом, но промазал.
– Здесь, в Эонхо? Так чего нам не сказал, мы бы его, подлюку…
– Не здесь, раньше. Там было солнце – слепящее, жаркое, злое, нож еще блеснул, как зеркало. И вокруг стояли какие-то люди. Больше ничего не помню.
– Ты же тогда совсем мелким был, точно? И у этого долбанутого на такую детишку рука поднялась, во гад…
– Н-нет, – с пьяной запинкой возразил Рис. – Я был, как сейчас… Вз-з-рослый…
– Тогда я чего-то не прорубаю…
– Я тоже не прорубаю, но все это было взаправду – солнце, взгляд, нож. Не помню, какое у него лицо и глаза, но этот взгляд я бы узнал где угодно. Он меня долго искал. В лесу… Хороший такой был лес – уютный, теплый, еды навалом. Он остановился, как будто чувствует, что я рядом, а я на него из кустов смотрел, через траву. Замер, почти не дышал, хотя сильно злился, что он меня ловит, и боялся по-страшному. А он тоже был очень зол, что меня никак не поймать. Пробормотал что-то вроде: «Ну, ты мне только попадись, наконец!» – и отправился дальше. Потом я на дерево залез, а он внизу прошел. Хотелось прыгнуть сверху ему на загривок и вцепиться в горло или хоть глаза выцарапать, но я побоялся. Он бы со мной справился. Д-долго меня искал, н-но н-не наш-ш-шел… – язык у Риса все сильнее заплетался.
– Тебя н-нипочем не па-ма-ешь!.. – с пьяной сердечностью подбодрил приятеля Ференц, успевший завладеть бутылкой и выдуть все, что там оставалось. – И выцара… выцеце… цепе… бы… Пра-а-ильно, еси он гад… А че он такой гад, а?..
– А он про мя знает… что эт-та я… их всех… Я там всех убил… и его тож-же убил… Вооще всех…
Рис вдруг разрыдался, глухо и надрывно, уткнувшись лицом в ладони.
– Н-не плачь, т-ты же крутой… – утешал его Берда Младший. – Усе будет в сахаре… П-падлами будем…
Они уснули в обнимку на полу, под чудесной фреской, где тоже наступила ночь, взошли сразу две луны, и в бархатной темноте вспыхнули звезды, светлячки, желтые звериные глаза – словно там настоящий сад, а не обманка. Это Ференцу запало в душу, а о чем разговаривали, пока пили, он на другой день припомнить не мог.
Его скрутило жестокое похмелье. Рису было еще хуже, тот ведь перед портвейном жевал «ведьмину пастилу», а это смешивать нельзя, каждый знает, что нельзя, но кто бы вчера об этом вспомнил! Бледный, как мертвец, щеки ввалились, под глазами синяки, всего трясет. Нажрались, как два остолопа, но после того, что случилось с Хенеком, лучше нажраться, чем съехать с ума.
Сортир в этой хоромине оказался таким же роскошным, как все остальное: нарядные изразцы, толчок из белоснежного фаянса, золоченый рукомойник с теплой водицей, которая, правда, скоро закончилась. Ференцу даже неловко стало, когда они там все заблевали – такую-то красотищу!
Для опохмелки ничего не нашлось, зато на другом этаже был ящик с канфой, которая сама собой наливалась в чашки – и черная, и с молоком, и со сливочной пеной. Чашку Ференц втихаря запихнул в карман, да Рис и не возражал.
– Ты не помнишь, что я тебе вчера рассказывал?
– Да мы чего-то за жизнь трепались. Ты говорил про какого-то хмыря с ножом, про лес… Разве сам-то забыл?
– Про нож и про лес – это да… Но мне сейчас кажется, что я после той гремучей смеси багряного пойла с «пастилой» вспомнил что-то важное, а теперь опять забыл, – Рис глядел затравленно и в то же время решительно. – Мне надо знать, что это было.
Отупевший с похмелья Ференц честно попытался выловить из омута вчерашней пьянки что-нибудь еще, но не преуспел, а потом его осенило:
– Да тебя просто вышибло, с гремучей-то смеси! Хоть кого бы вышибло. Бред какой-нибудь в башке заварился, вот и все. А страшное мы с тобой видели по правде, – на душе стало тягостно, как будто потянуло гнилью из вонючего стылого погреба. – Хенек. Не забыл?
Рис кивнул и сжал пальцы в кулак, словно подумал о своем обещании перед растерзанным трупом Хенека.
Боги, он же всерьез… Он и впрямь собирается объявить войну Гонберу Живодеру! Ференцу стало жутковато и захотелось домой, под крыло к деду.

Рис был уверен: вчера ему вспомнилось что-то очень-очень страшное. Такое, что лучше умереть, чем об этом помнить. Потаенное воспоминание и ужасало, и притягивало, словно запретная картинка, но сейчас, на трезвую голову, до него никак не дотянешься. Разве что повторить эксперимент с портвейном и «ведьминой пастилой»… При одной мысли об этом Риса затошнило: желудок загодя известил хозяина о своем несогласии.
Взгляд. Нож, как зеркало. Солнце. Кажется, еще и песок. Что там было, и было ли оно вообще?
На третье утро он почувствовал голод. В таком состоянии на рынок лучше не ходить: поймают за шиворот и в лучшем случае отметелят на месте, в худшем – сдадут кургузам. Остается сидеть в сонном доме и ждать «наката». Когда накатит, он запросто разживется крысой или голубем… И неизвестно, что еще натворит.
Последний вариант – отправиться на хазу к нижнереченским. Там его всегда приютят и накормят, так велел старый Берда.
Дневной свет резал глаза, голова временами кружилась. День был ветреный – Харнанва резвился вовсю, прыгал с крыши на крышу, задирал юбки, срывал шляпы, крутился волчком на перекрестках. Никакого сравнения с его бешеным зимним братцем, и все равно пару раз Риса чуть не свалило с ног. Впрочем, Пес Весенней Бури тут ни при чем, просто он сейчас очень слаб. Точь-в-точь голодающий житель трущоб с крамольной листовки, призывающей прогнать богачей и поделить их добро поровну между бедными.
До нижнереченской хазы он добрался к полудню. На другом берегу свинцово-серой Аваны, за бревенчатым мостом, толпились приземистые дома из темного кирпича, всем своим видом словно предупреждающие: если ты чужой, сюда лучше не суйся. К Рису это не относилось, он находился под покровительством старого Берды, и вся местная шатия его знала. Без приключений доплелся до калитки в добротном заборе, караульщик впустил его внутрь.
– А, маленький маг… Давай, заходи.
Дальше был еще один такой же забор с калиткой, а потом еще. Тройной рубеж обороны, квартал-крепость. Это на случай войны между бандами или карательного рейда, чтобы за здорово живешь не вломились.
В доме было темновато, но убранство богатое, много всякого позолоченного. Даже хорошо, что полумрак: вся эта шикарная утварь, которая раньше где-то плохо лежала, а теперь украшает резиденцию Берды, мерцает красиво и таинственно, и не видно ни грязи в углах, ни шныряющих по стенам тараканов.
– Рис? Иди сюда. Спасибо, что упокоил по-божески нашего Хенека, он был славным парнишкой, – это Ваита, тетка Ференца, рослая, плотная, с театрально подкрашенным грубоватым лицом. – Ты, что ли, приболел? Дай-ка, лоб пощупаю… У тебя жар. Что-нибудь скушаешь?
Напоила его капустным рассолом, накормила куриным супом и дала микстуры от горячки. Потом уложила спать на топчане под ватным одеялом, в комнатушке, где он и раньше иногда ночевал.
– Не слушай наших пацанов, они все дурни, один другого дурнее, и Ференц тоже хорош, – журчал над ним осуждающий голос Ваиты. – Если тебе нельзя пить – значит, нельзя, и больше их не слушай, понял?
Рис что-то невнятно пробормотал, соглашаясь, и с головой провалился в сон.
Ему приснился Коридор.
Город Танцующих Огней в тысячу раз лучше Эонхо, но это не легендарное Безбедное королевство, там есть свои опасности и ловушки. Коридор – один из тамошних кошмаров, хотя и не настолько жуткий, как Мост-через-Бесконечность с хрустальным гробом у подножия.
Это был сон из повторяющихся. Рис увидел его впервые, когда учился в Школе Магов. Второстепенные детали менялись – одежда его спутницы, очертания темного окна в дальнем конце, потолок (то сводчатый, то плоский), пол (то паркетный, то плитчатый, то сплошной без единого стыка), лепные карнизы (то они есть, то их нет), форма дверных ручек – но содержание оставалось одно и то же.
Ночь. Широченный коридор, какие бывают во дворцах и в сонных хороминах. Они туда ворвались, спасаясь от погони. Они – это Рис и Ренарна, о которой поют баллады и рассказывают истории. Их вот-вот настигнет что-то ужасное, оно вломилось в дом следом за ними. Сгусток мрака с широко расставленными глазами величиной с блюдца – эти глаза светятся, заливая белым сиянием весь длинный коридор, и видна каждая царапина, каждая пылинка на полу, из-под ног у беглецов тянутся длинные тени. Чудовище плывет, как рыба в воде, не касаясь пола, но задевая боками стены. Рис больше надеется на свою спутницу, чем на себя: он в этом сновидении просто городской стражник, а она, как и наяву, прославленная воительница. То, что за ними пришло, внушает ему цепенящий ужас, потому что в глубине души он понимает, откуда оно взялось, но это беспощадное понимание мечется в подвале его сознания и никак не может пробиться наружу. Рис на бегу вытаскивает из кармана оружие – небольшой предмет, не похожий ни на лук, ни на арбалет, однако стреляющий чем-то смертоносным – и, зажмурившись от бьющего в лицо слепящего света, парой выстрелов навскидку поражает черную тварь в оба глаза. Звон, словно разбили стекло, спасительная темнота. Спутница выхватывает у него оружие и третьим выстрелом добивает чудовище. Потом они отскакивают с дороги, Ренарна одним ударом высаживает ближайшую дверь и втаскивает его, все еще ослепленного, в комнату, а мертвая туша, скрежеща боками о стены, проплывает мимо…
Сердце бешено колотилось – как всегда после Коридора. Надо, обязательно надо разыскать госпожу Ренарну и спросить у нее про город Танцующих Огней. Неспроста же она ему снится, и в этих снах они друзья… А что она иначе выглядит – какое это имеет значение, если тот же, к примеру, Коридор тоже может выглядеть по-разному? Важно главное, а не мелкие подробности.
Рис несколько раз моргнул, пораженный этим очевидным выводом. Вот бы это пришло ему в голову раньше, в доме у Венусты Лурлемот!
В горле дико пересохло, и надо поскорее отлить. Сначала второе, потом первое. Он добрел в потемках до уборной, а на обратном пути завернул в комнату рядом с кухней, где стоял большой бак с гравировкой на посеребренных боках и хитроумно сделанным краником. Нижнереченские его, против обыкновения, не сперли, а купили в позапрошлом году на Ярмарке Ремесел. Рис взял с накрытой клеенкой тумбы жестяную кружку, нацедил воды, с жадностью выпил.
– Что, маг, не спится?
На пороге стоял белобрысый Юшел. Личность из тех, от кого Рис старался держаться подальше. К поясу с пижонской фигурной пряжкой прицеплен короткий меч и дубинка – видимо, этой ночью он караулит.
– Сейчас пойду спать, – резковато, чтобы сразу отстал, отозвался Рис.
– Ты, говорят, перепил и болеешь? Ну, бывает, бывает… Пошли, я тебя провожу, чтобы не запнулся по дороге.
Рис вывернулся из теплых потных рук, отступил.
– Юшел, отвали. Я хоть и болею, но по рожу съездить могу, а потом Берде все расскажу.
– Да кто тебя трогает, – вздохнул белобрысый караульный, признавая свое поражение. – Нужны мне больные на голову маги… Я от чистого сердца, помочь хотел!
Ага, помочь… Рис побрел к своему закутку. Почему такие, как этот Юшел, к нему липнут, как мухи на мед? Не забывать о том, что этот тип опасен. Нападет вряд ли, но подсыпать какое-нибудь дурманное снадобье может запросто. Не брать у него ни еду, ни питье, особенно если рядом никого больше нет.
И вдруг Риса пронзило острое, как игла, чувство прощания: можно забыть о Юшеле, они больше не увидятся, и в этом доме он находится в последний раз. Это ощущение его накрыло, как тень от облака. Остановившись посреди коридора, освещенного тусклой масляной плошкой, он схватился за стенку, чтобы не упасть. Скоро что-то исчезнет – или нижнереченская хаза, или он сам.

Тибор дожидался известий в домишке на берегу Аваны, у бедной вдовы, которая обстирывала и обштопывала всех желающих и заодно приторговывала своим телом – дряблым, немытым, вонючим, в белесых оспинах. Перед тем как в очередной раз ее поиметь, он глотал возбуждающие пилюли, и все равно было противно, а вдовица попалась похотливая и любвеобильная. Если б она хоть изредка мылась с мылом… Но бережливая женщина мыло покупала только для стирки и на всякую блажь зазря не переводила. Тибор обитал у нее в качестве спившегося наемного солдата, найденного под забором: негоже вполне еще справному мужику на улице валяться.
За эти несколько дней он залатал дырявую крышу, один раз сломал и два раза починил входную дверь, разнес в щепки чью-то лодку, потому что запнулся и обиделся на мировую несправедливость. Ему полагалось пить и орать, и он вовсю бушевал, привлекая внимание огорченных таким соседством местных обывателей.
Только одну вещь он сделал тихо, практически бесшумно, хотя и с немалым удовольствием: заколол и утопил в мутных водах Аваны бродячего продавца дешевых благовоний. Небезызвестного Клаурехта, второго из своих конкурентов в нынешнем деле.
Первого, Ваку Траша, или Душителя Ваку, он еще раньше прирезал на улице. С какой же дрянью якшается ее высочество… Она сказала, однако, что их будет четверо. Значит, остался еще один. Как минимум. Вполне может оказаться, что убийц пятеро, шестеро… Чем же Лорме так досадил этот демоненок, на которого идет охота? Или чем он опасен? Или и то и другое? Или сформулируем вопрос иначе: почему она его боится?
Бастард изгнанного и безвестно сгинувшего принца Венсана? По возрасту подходит, но к чему тогда морока с сердцем? Претендента на корону достаточно просто порешить. Либо вечно юная ругардийская принцесса начинает незаметно для окружающих впадать в маразм, либо здесь кроется какая-то загадка.
Загадки Тибор любил. Занимают ум, отвлекают, знаете ли, от тоски. Поймав жертву, он сначала с ней побеседует, а потом уже вырежет затребованное Лормой сердце.
Стук в дверь. Шпион из местных. Запыхавшийся, сопливый, глаза вороватые.
– Он уходит… Через мост… Я бегом к вам… Серебряный рафлинг, помните?
Тибор бросил поганцу обещанную монету и выскочил наружу. Прощайте, немытые телеса, блохи, скрипучая кровать и нижнереченская сивуха, которую он на самом деле не пил, опасаясь травануться, только во рту полоскал для запаха, и то его каждый раз передергивало. Если с сердцем дело выгорит – вернуться сюда и прилюдно удавить паскуду-трактирщика, пусть это будет одно из трех дозволенных преступлений… Впрочем, Тибор подумал об этом не то чтобы всерьез: здесь все закончилось, и как только мерзкий запах выветрится, ему станет наплевать на здешнего барыгу с его неординарным пойлом.
А клиент уже далеко, тонкая фигурка на другом конце моста. Не хватало сейчас его упустить.
Тибор бросился за ним. Парень в прошлый раз его видел, но узнать не должен. Волосы заплетены в косу, трехдневная щетина, морда красная, живописно опухшая – утром и вечером втирал в кожу специальную мазь. Довершает картинку рваный и грязный плащ. Пьянчуга, очумевший от белой горячки.
На другой стороне Аваны он завернул в подворотню, чтобы избавиться от верхнего плаща и отвратительных мешковатых портков. Маскарад в духе сожителя вдовицы. Одежда у него была многослойная, теперь он остался в штанах вполне респектабельного вида и плаще покороче, из хорошего темного сукна.
Бросив рвань, Тибор вынырнул из-под осклизлых сводов и пошел за клиентом, сохраняя дистанцию. Амулеты на нем достаточно мощные, чтобы тот не почувствовал преследования, но кроме ощущений есть еще и глаза. Если не хочешь неприятностей, надо ими пользоваться и глядеть в оба.
Парнишка по сторонам не смотрел. Напрасно. Хотя, даже если бы смотрел, это бы его от Тибора не спасло.
Вокруг не видно никого, кто мог бы сойти за четвертого конкурента, но расслабляться не стоит. Четвертый может быть бестией похитрее, чем Клаурехт или Душитель Вака. Мысль о том, что он может оказаться хитрей самого Тибора, хорошего настроения не добавляла.
День выдался пасмурный, как будто с самого утра начался вечер. В воздухе колыхалась влажная серая кисея, мостовые превратились в каналы жидкой грязи. Надо отдать должное герцогу Эонхийскому, каналы мелкие: всего лишь блестящий слой бурой слякоти, а не трясина, в которой по колено увязнешь, но для того, чтобы изгваздать сапоги, этого хватало с лихвой.
Впрочем, если взглянуть на вещи философски, сегодня Тибору не придется барахтаться в этой грязи ради поддержания своей репутации в глазах обитателей Нижнеречья, уже радость. Вдобавок, в такую скверную погоду каждому хочется поскорей оказаться дома, у камина, с чашкой горячей канфы или подогретого вина с пряностями, прогоняющими простуду, и если кто-то на кого-то на улице напал – это, право же, их личное дело, а то и вовсе померещилось.
Веселое красочное пятно посреди городской хмари – лоток с апельсинами под желто-голубым полосатым навесом. Скособоченная старушка с мутными слезящимися глазами и печатью смерти на морщинистом личике вытряхнула на прилавок несколько медяков из засаленного кошелька.
– Не хватит, – втолковывал ей румяный молодой продавец. – Даже на один не хватит. Приходи завтра. Если будут подгнившие, хозяин сбавит цену.
Бабка что-то прошамкала, собрала свои гроши и поковыляла прочь. Не доживет она до завтра, помрет ночью или под утро. Разглядеть на лице человека печать Акетиса дано не каждому, но Тибор это мог.
Клиент, тоже замешкавшийся возле лотка, уже не торопится вперед, а крадется следом за старушкой. Хочет вырвать кошелек? Дурак, видел же, что там всего ничего. Или решил вломиться к ней домой и поискать заначку, о которой выжившая из ума хозяйка давным-давно забыла? Тибор ухмыльнулся: тем проще будет тебя взять.
Старуха дотащилась до своей трущобы, начала взбираться на дощатое крыльцо.
– Бабушка! – окликнул ее остановившийся возле нижней ступеньки парень. – Это вам, возьмите.
В руке у него оранжево сверкнул апельсин.
– Храни тя Тавше, милок, – прошамкала бабка.
– Обязательно съешьте его сегодня. На завтра не оставляйте. Сегодня, хорошо?
«Правильно, ведь до завтра она не доживет», – машинально отметил Тибор, немало озадаченный этой сценкой.
Произошло не то, к чему он приготовился.
Мальчишка отправился дальше, ускоряя шаг. Заметил ли он слежку, непонятно. Скорее, нет, иначе драпанул бы со всех ног. Амулеты Тибора не дают ему почувствовать, что по пятам идет охотник.
Клубок закоулков, таких кривых, словно кто-то их сгреб великанской ручищей и скомкал, заодно помяв ветхие балкончики и крыши.
На булыжном горбу очередной, так сказать, улицы простоволосая женщина в грязновато-желтом пальто кормила голубей. Тех налетело несколько десятков, воркующий сизый ковер, обойти его разве что вдоль стеночки… Парень остановился.
– А ну, пшла отсюда! – визгливо крикнула женщина, махнув на него свободной рукой. – Ишь, гульку хочет украсть, кошатина бессовестная! Пшла, кому говорю!
– Я человек, и я вам не мешаю, – растерянно возразил клиент Тибора.
– Человек!.. – она повысила голос, передразнивая. – Думаешь, если тетка слепая, так ничего не видит? А ну, уходи, кошатина драная, не трожь моих гулек!
Он не стал спорить с умалишенной, осторожно пробрался мимо.
Появившийся из-за угла Тибор с усмешкой приблизился к птичьей благодетельнице, предполагая, что его сейчас тоже обзовут «кошатиной» и обругают почем зря, но к тетке неожиданно вернулся здравый смысл.
– Проходи потихоньку, добрый господин, гулек не распугай. Видишь, кушают… Краешком иди, чтоб не улетели.
Тибор так и сделал, а когда миновал голубиную толкучку, его окликнули:
– Эй, господин! Если увидишь тут близко большущую кошку, пугни ее, мерзавку, сделай одолжение, а то повадилась моих гулек таскать, уже второй или третий раз вокруг да около ходит. Еще человеческим голосом разговаривает, чтоб старую обмануть…
К нему повернулось испитое изжелта-бледное лицо. Вместо зрачков бельма. Да она слепая, как сам Вышивальщик Судеб!
Тибор заторопился, догоняя удаляющуюся добычу, хотя в груди екнуло: это похоже на знамение, невнятное и тревожное. Как будто занозу невзначай засадил.
В гущу домишек, смахивающих на вороньи гнезда, ухитрились воткнуть пожарную каланчу, новенькую и возведенную пока еще не до конца. Рабочих не видно, штабели кирпича и бруса укрыты дерюгами: знающие мастера в такую сырь не строят.
Парнишка направился туда. За каким демоном? С каланчи вроде бы можно перескочить на крышу потасканного розового дома в потеках, потом на другую… Надо перехватить его раньше.
С перехватом Тибор не успел, но оно оказалось и не к спеху. Клиент поднялся на самую верхотуру, на площадку с четырьмя арочными проемами и крюком для пожарного колокола.
Тибор последовал за ним, но остановился на предпоследнем этаже. Если у тебя нет крыльев, сверху никуда не денешься. Похоже, парень что-то улавливает, несмотря на хваленые амулеты, и решил оглядеть с высоты птичьего полета окрестные улицы. Только немного опоздал, его смерть уже здесь, рядом.
Спускается. В руке половинка очищенного апельсина. Видимо, стянул с того лотка сразу две штуки. В душе у Тибора что-то ныло, надсадно и протестующее – вот же не вовремя, это вполне можно вытерпеть после дела, за бутылкой хорошего вина, однако сейчас, когда подошло время взять добычу…
– Ты что здесь делаешь?
Спокойный хозяйский тон. Пусть парень подумает, что он из артели.
Большие сумрачно-карие очи настороженно сузились. А в следующий момент Тибор и сам зажмурился – в глаза брызнул едкий оранжевый сок. Паршивец воспользовался апельсином, как оружием, перед этим половину слопав… Ослепленный убийца загородил выход, ударил на звук. Парень отлетел в другой угол. Готов?..
Ожесточенно моргая, шагнул к нему, уловил неуверенное движение: не совсем оглушен, в сознании.
Глаза жгло, все виделось размытым и плывущим, но от метательного ножа Тибор уклонился. Так себе бросок.
Сквозь застилающие обзор слезы – блеск еще одного лезвия. Ага, сейчас попробует проскочить… Выставив перед собой нож, парень боком метнулся мимо противника к дверному проему, но получил по запястью и выронил оружие. Оплеуха опять отшвырнула его к стене.
Тощий и легкий, весу в тебе кот наплакал, с удовлетворением отметил Тибор, тем сподручней будет тебя тащить.
Кастет с иглой, смазанной парализующим снадобьем. Увидев его на руке у врага, мальчишка затравленно зарычал, словно сразу понял, что одно прикосновение этой штуки не оставит ему никаких шансов на побег. Темные глаза отчаянно блеснули. Вскочив – прыжком, из переката – он рванулся на этот раз не к двери, а к окну. Рассчитывал спрыгнуть на крышу? Возможно, и уцелел бы, а может, убился бы, поскользнувшись на мокрой черепице, не успей Тибор поймать его за шиворот.
Дальше все прошло как по маслу: он ожидал яростного сопротивления, но схваченная за шкирку жертва как будто оцепенела. Тибор нажал большим пальцем на боковой рычажок, из утолщения выдвинулась игла. Укол в шею – и готово.
Бросив обмякшее тело на пол, он убрал кастет, достал из кармана фляжку с водой, промыл глаза. Он всегда носил с собой две небольшие фляжки, с водой и с вином.
Прислушался: никаких признаков четвертого претендента на кучу золота и высочайшее всепрощение. Разве что поджидает снаружи… В этой игре самое сложное – уйти от конкурентов, не потеряв по дороге добычу.
Мысленно обругав ее высочество «сукой», Тибор снял плащ, четырехслойный и снабженный потайными шнурками, позволяющими превратить предмет одежды в объемистую суму для переноски тяжестей. Быстро и умело упаковал жертву.
Когда он с багажом за спиной вышел на грязную скособоченную улочку, хмарь успела сгуститься, и воздух напоминал размокший студень.

Глава 3
Кошка без зонтика

Для того чтобы заключить свой дом в Исторгающий защитный круг, Венусте пришлось прибегнуть к «дроблению сущности». Да-да, злоупотреблять «дроблением» нельзя, иначе в один прекрасный день от тебя ничего не останется, но Исторгающий круг не без причины называют также Сортирным, или Поносным, а малая сущность Венусты Лурлемот, обозначенная как «служанка Анфуса», исполнительна и не брезглива. Превратившись в Анфусу, чародейка выполнила неприятную подготовительную работу: раз за разом окуная кисточку в омерзительную субстанцию, обвела особняк по периметру цепочкой рун без единого разрыва. Потом, снова став собой, активировала заклятие. Рисунок с тихим шипением исчез, зловоние, хвала Милосердной Тавше, тоже.
Наконец-то можно в полной безопасности понежиться в ванне. Изобретатель Поносного круга был великим магом. Теперь каждого, кто явится сюда с недобрыми намерениями, постигнет то же самое, что бывает с селедкой и молоком, если первую запивать вторым. Венуста подобных глупостей не делала, но кто хоть раз пробовал, тот поймет.
Перевалило за полночь, всю прислугу она отпустила, но ванну приготовили заранее, и вода благодаря чарам до сих пор оставалась горячей и ароматной. Когда Венуста перекинула через край белую, как мрамор, худощавую ногу, розовые лепестки на поверхности сонно закачались. Будем надеяться, что никто, кроме ущербной луны, не видел, как она собственноручно рисовала Сортирный круг… Использованные чары не принадлежат к числу запретных, но благородная госпожа Лурлемот, Магия Красоты, безупречная, как логарифмическая линейка, репутация и, простите, экскременты – это вещи несовместимые. Измена себе.
Ничего другого ей не оставалось. Группа магов предприняла попытку уничтожить Гонбера. Чуть не преуспели, но все ж таки не преуспели, а потом одного из участников покушения нашли в фонтане парка Вечерних Грез, расчлененного на мелкие кусочки. Другой, выпотрошенный, с вылезшими из орбит глазами, был приколочен гвоздями к стене в заброшенном сарае на задворках Тряпичного рынка. Венуста к их авантюре имела косвенное отношение: одолжила древний свиток с любопытными сведениями из области обессиливающей магии, сплела для подготовленной ловушки изящное маскирующее заклятие. В случае успеха ей причиталась десятая доля от суммарного вознаграждения, обещанного за Гонбера заинтересованными персонами. Ну а в случае провала…
Придется теперь ежедневно и еженощно заботиться о защите. Незряче глядя на мозаику, изображающую прелестных рыбок в коралловых кущах, она не наслаждалась купанием, а перебирала в уме тех, кто мог бы спасти ее от Живодера.
Трое злополучных участников марнейской драмы, кто же еще.
Страж Мира вышвырнул бы зарвавшегося упыря за Врата Хаоса в мгновение ока. Это его работа, на то он и Страж.
Тейзург – безусловно. Этот могущественный, но стервозный чародей, по сохранившимся свидетельствам, не упускал случая с блеском продемонстрировать свое превосходство над всем, что движется и не движется.
Унбарх, провозглашавший себя мессией и защитником Сонхи, что не мешало ему направо и налево давить несогласных с этим постулатом, разделался бы с Гонбером ради своей вящей славы.
Только где они все?
Венуста с тяжелым вздохом начала расплетать намокшую косу.
Сколько бы ни надрывались в трактирах и на площадях песнопевцы, взывать к Хальнору бесполезно. Она это знала, потому что побывала в Кариштомской библиотеке и прочитала Свитки Тейзурга, заплатив золотом, заработанным за первые три года своей самостоятельной практики.
Свитки того стоили. Благодаря почерпнутым оттуда сведениям она довела до совершенства заклинание, позволяющие придавать коже золотое, серебряное или бриллиантовое мерцание, а также вплетать в запах человеческого пота экзотические возбуждающие ароматы. Хвала богам, среди ее коллег хотя бы изредка попадаются личности, не разделяющие расхожего мнения, что магу или магичке достаточно быть чуть-чуть привлекательнее кикиморы, остальное приложится. Тейзург был как раз из таких исключений, и за это она его безмерно уважала.
Что же до свитков, то Венуста прочитала их очень внимательно, с обычной своей скрупулезностью. В том числе о предпринятых поисках, о тщетных попытках связаться с Хальнором после Марнейи. Все усилия пропали впустую, потому что он больше не бог и даже не человек – всего лишь дикая кошка с полным набором звериных инстинктов, особь из популяции болотных рысей, запертых чарами Тейзурга на заповедном болоте в Лежеде.
Тейзург сделал под конец ужасную вещь. Если найти того самого кота, в теле которого заключен дух Хальнора Проклятого, и выдворить его за Врата Хаоса, в Сонхи через некоторое время народится новый Страж Мира. Пока прежний здесь, этого не произойдет, поэтому было бы целесообразно принести его в жертву всеобщему благополучию, тем более, он бы и сам все понял… Но Тейзург заявил, что этому не бывать. Симпатия и сочувствие к Хальнору-человеку перевесили для него соображения мировой пользы. Как заметил в свое время один из наставников Венусты, если такие, как Тейзург, начинают о ком-то заботиться, это воистину смертельно для всех остальных. Его стараниями с зачарованного болота ни одного котенка не вынесешь, а ведь еще неизвестно, которая из этих усатых-полосатых бестий с кисточками на ушах – бывший Страж Мира.
В песнях об этом не поют, подробности известны только посвященным. Зябко поежившись, хотя вода в ванне оставалась идеально теплой, Венуста начала намыливать волосы. Мыло благоухало розами и жасмином.
И самого Тейзурга в союзники не позовешь, он давно уже находится за пределами досягаемости. В одном из бесчисленных далеких миров, затерянных в океане Несотворенного Хаоса. Почему он ушел из Сонхи, Венуста не знала. Ходили слухи, что на то была вполне определенная причина – посетившее его пророческое видение, суть которого сводилась к тому, что отсюда надо убираться пока не поздно. Он и убрался. Венуста слышала, что в пресловутом Тайном Свитке как раз это видение и описано, однако хранители Кариштомской библиотеки за прочтение сего раритета, недоступного для копирования, заламывают чудовищную цену и каждого прочитавшего связывают клятвой о неразглашении, поэтому те загадочно молчат. Избранных, впрочем, считаные единицы, сие дорогое удовольствие даже Венусте Лурлемот не по карману.
Волосы вымыла на два раза, ополоснула «Сиянием небесного жемчуга».
На Унбарха тоже рассчитывать нечего. Будь у него такая возможность, он бы расправился с Гонбером ради возрождения своей загубленной репутации, но стоит ему высунуть нос из затерянной в джунглях подземной твердыни, как его растерзают Псы Бурь. Безумный Дохрау немедля примчится, чтобы вцепиться в глотку заклятого врага.
Разве что самой туда отправиться и попросить убежища? По крайней мере, в цитадель к Унбарху Живодер за ней не полезет… Гм, туда никто без большой нужды не полезет. Представив себе толпу угрюмых немытых аскетов, фанатично преданных своему архонту, чародейка передернула точеными плечиками.
Не обязательно просить убежища именно там, есть и другие варианты. Аунатиба, Вазебра, Йефт, просвещенные княжества архипелага Ри, Банташский халифат… Все те, кто обещал вознаграждение за голову Гонбера. Они достаточно сильны, чтобы эта кровавая дрянь не сунулась в их владения, и они охотно примут известную волшебницу Лурлемот с ее Магией Красоты.
Закутавшись в махровую простыню с вышитыми серебром вензелями, Венуста сделала выбор в пользу рийских островных княжеств: у них считается, что и дамам, и кавалерам приличествует изысканность, и спрос на ее специфическую магию там будет не хуже, чем в Эонхо. Вначале придется экономить, но она быстро наверстает упущенное. Другой вопрос, как туда добраться и не сгинуть по дороге.
Придирчиво оглядев флаконы на полках полуовальной ниши, облицованной яично-белым фаянсом, Венуста выровняла те, что стояли не в ряд, и пошла в спальню. Щелчок пальцами, и в воздухе перед ней поплыл световой шар. У себя дома она в безопасности, через охранные заклятия никто не прорвется. Двое погибших магов попались в городе, позволили захватить себя врасплох, она их ошибки не повторит… Но тогда почему ей так страшно?
Угол ковровой дорожки сморщен складками. Вспыхнувшее раздражение – ну, право же, нельзя так! – заставило ее ненадолго забыть о страхе, но потом противное ощущение вернулось.
Ренарна. Мысль о Рен сверкнула, как солнечный луч из-под приоткрытой двери в конце коридора. Во-первых, рядом с ней не так страшно. Во-вторых, она способна выбраться из самой безнадежной переделки. Главное, разыскать ее. Эту бесовку с тигровой челкой может носить где угодно.
Венуста отправилась не в спальню, а в кабинет. Написать письмо. Два письма. Десять писем. Тридцать! И разослать во все концы курьеров – пусть это обойдется недешево, ее жизнь стоит дороже.
Задела локтем хрустальную чернильницу в виде жабы с крышечкой на голове. Лилово-черная с золотым отливом жидкость выплеснулась на стол. Мгновенная вспышка паники – сейчас все тут будет заляпано! – быстро угасла. Есть вещи поважнее кляксы.
Рен была ее закадычной подругой, еще со школы. С чего их дружба началась, теперь и не вспомнишь. Кажется, кто-то Венусту толкнул, под смешки остальных, а решительная черноволосая девочка с яркими зеленовато-коричневыми глазами моментально съездила по уху обидчику. Хорошо так съездила, тот сразу скуксился, хотя только что хихикал и обзывал жертву «ревой-коровой». Им было тогда лет по восемь.
Благородная чародейка Лурлемот не всегда была элегантной особой с выверенно безукоризненными манерами, осанкой царственного гладиолуса и утонченным, как переливы перламутра, шармом. Ей нравилось сравнивать себя с изысканным цветком, выросшим на замусоренном заднем дворе. Захудалое аристократическое семейство. Отец пьет, играет и проигрывает, мать на всем экономит, скрипучая ветхая мебель, плохое питание, обноски старших сестер. Гордость: «Мы даже в рваных чулках должны оставаться знатью и пользоваться столовыми приборами, как требует этикет!»
Рано проявившийся магический дар привел Венусту в Школу Магов. Костлявая, угловатая, стеснительная, вдобавок плакса и ябеда, она к исходу первого же месяца оказалась отщепенкой. Ябедой она стала не из вредности, а потому, что пыталась искать защиты у взрослых, но это дела не меняло. В школьном котле кипело страшноватое варево из жажды самоутверждения, взаимных обид, ранних ростков похоти, тающей боли после прежних инкарнаций, затаенного желания быть лучше и любимей всех остальных, насущной потребности кого-нибудь помучить, боязни оказаться не как все, страха перед наказаниями и саднящих, как содранные волдыри, первых разочарований. Очень может быть, что Венуста захлебнулась бы этим адским зельем, если бы не подружилась с Ренарной Мушналиги из Набужды.
Кто-то из преподавателей однажды назвал Рен «пантерой в посудной лавке». В яблочко. От слона в аналогичной ситуации еще можно увернуться, но если столкнешься с пантерой, самое лучшее – это сидеть тихо-тихо и, уж конечно, не дразнить ее.
Вначале Венуста прибилась к ней из трусливого расчета: Рен запросто могла за раз навалять двоим-троим и никогда не сдавалась. Если подстраивали какую-нибудь магическую каверзу, непременно отлавливала оппонентов после, когда те не ждали нападения. Кулаки против магии. Дара в ней было всего ничего – искра, которую так и не удалось разжечь. Тут она проиграла бы любой завалящей ведьме из тех, что сводят бородавки и лепят дешевые привороты на одну ночь. Зато силы характера хватило бы на трех с половиной полководцев. Вдвоем с Венустой они составили классическую пару «воин-маг» и действовали весьма эффективно, учитель боевой магии даже ссылался на них, как на пример, за которым не нужно далеко ходить.
Когда им исполнилось по двенадцать лет, Рен из школы забрали. Набуждийские купцы не любят выбрасывать деньги на ветер, и если колдуньи, даже посредственной, из дочери не получится, лучше на это дело плюнуть, приучить ее к домоводству и выдать замуж за почтенного человека.
Венуста лишилась заступницы, но к тому времени она уже могла дать отпор обидчикам самостоятельно. Ей магического дара досталось через край, и она числилась среди первых учеников, с отличными оценками по защитным чарам.
Вскоре после своего шестнадцатого дня рождения она получила из Набужды приглашение на свадьбу Ренарны Мушналиги и господина Паржевухи, уважаемого торговца сукном. Денег на подарки и на дорогу не нашлось, но она приготовила по собственному рецепту зелье, придающее волосам блеск иссиня-черного атласа на солнце, а карету за ней прислали родственники Рен. Аристократка и чародейка в подружках у невесты – утерли нос соседям!
Как бы то ни было, они снова встретились. Увидев жениха, Венуста ощутила оторопь: важный сорокалетний толстяк с рыбьим взглядом и жестко поджатыми губами. Зато Рен почти не изменилась, все та же девчонка-сорванец, которой надо было родиться парнем или хотя бы кошкой, гуляющей где вздумается, без оглядки на человеческие обычаи и правила. Пантера в посудной лавке, и это не может не закончиться плохо – или для пантеры, или для хозяев посуды.
Замужем Рен не понравилось, и через год она сбежала. Опозоренный господин Паржевухи после этого ходил с фингалом и опухшей скулой: оступился на лестнице, пребывая в расстроенных чувствах, бывает. Венуста, услышав об этом, его объяснениям не поверила.
Спустя еще четыре года Рен разыскала ее в Эонхо и явилась в гости. Мешковатые мужские штаны вместо юбки, с кожаными заплатами на коленях. Меч на поясе. Мускулистые руки. Бронзовый загар. Впрочем, загар ей шел, а по поводу остального Венуста много чего могла бы сказать… Проглотив рвущиеся наружу критические замечания – ничего не поделаешь, они разные, и всегда были разными, надо с этим смириться, если не хочешь потерять друга – она деловито заявила:
– Челку надо выкрасить, чтобы черные и рыжие пряди чередовались. И насчет остального подумаем… Когда женщина подражает мужчинам или юноша подражает женщинам, это выглядит, как дурацкая пародия. Надо найти твой неповторимый стиль! Рен, пожалуйста, не отказывайся. Я только что начала самостоятельную практику, Магия Красоты, видела вывеску над дверью? Если можно будет на тебе поэкспериментировать, ты меня очень выручишь!
Воительниц не так уж много, и Ренарна считается среди них самой стильной. Вся клиентура госпожи Лурлемот знает, чья это заслуга.
Рука, выводящая каллиграфические буквы, временами начинала дрожать. Помарки, кляксы, несколько листков пришлось скомкать. Нельзя же отправлять письмо, написанное неаккуратно.
Подруга увезет ее из Эонхо в безопасное место. Она любит бросать вызов всем страхам мира… Венуста не понимала, как можно любить риск, а для Рен это такое же удовольствие, как хорошее вино, теплая ванна или флирт с приятным кавалером. Что она испытывает, когда рискует, Венуста даже представить не могла, но представлять и не надо, каждому свое. Главное, чтобы Рен нашлась и приехала.
Под утро на рабочем столе лежало три аккуратных стопки белоснежных конвертов, запечатанных розовым сургучом. Осталось дождаться, когда придет прислуга, и послать кого-нибудь в почтовую контору. Но сначала – прибраться. Засохшая чернильная лужица, мятые бумажки… В чернильнице муха, когда только успела, мерзавка… Еще и под стол что-то закатилось. Ужас, словно у нее в кабинете Унбарх с Тейзургом повоевали!
Кавардак царапал, как застрявшая в шелковом чулке колючка, и Венуста, несмотря на полный упадок сил, принялась наводить порядок. Нельзя оставить все в таком виде и пойти спать, порядок – прежде всего.

На одной чаше весов – куча денег, прощение всех прошлых преступлений и трех еще не совершенных. На другой… Тибор не знал, что там лежит на другой, кроме жизни никому не нужного паршивца, который забился в угол и замер, даже дыхание затаил.
– Хочешь вина?
Пленник молча сверкнул глазищами из полумрака. Надо полагать, не хочет. Видно, что до полусмерти перепуган, и в то же время полон обреченной непримиримости.
– Я тебе не враг. Я убийца. Мне за тебя заплатили. Согласишься со мной побеседовать – умрешь не больно. Если оное предложение тебя заинтересовало, выползай оттуда и садись, – Тибор кивнул на стул.
Интонация мягкая, но не настолько, чтобы парнишка еще больше испугался. С полминуты подумав, тот поднялся, доковылял до стула и уселся напротив. За металлическим кольцом на тощей лодыжке тянется длинная цепь, на руках кандалы. Судя по тому, как неловко он двигается, закован в первый раз. Узкое лицо, искусанные губы. Длинные спутанные волосы – это, похоже, своего рода доспех: нависают над глазами и прячут слишком тонкую шею, иначе он почувствует себя беззащитным. Тибор получил тому подтверждение, когда попытался отвести их в сторону – еле успел отдернуть руку от клацнувших зубов.
– Ты еще и кусаешься?
– Придержи лапы, – огрызнулся пленник.
Пока он был без сознания, Тибор успел хорошенько его рассмотреть, поэтому не стал повторять попытку.
Сейчас ему всего лишь хотелось выяснить, как это существо отреагирует на его жест. Выяснил: так можно и без пальцев остаться.
– Будешь вино?
– Я не пью, – с неприязнью буркнул парень.
– Предпочитаешь апельсины?.. Вино не крепкое, это гливайзи с рийскими пряностями, – говоря, он наполнил вторую кружку. – Тебе не так долго осталось жить, чтобы заботиться о здоровье. Почему ты один из украденных апельсинов отдал старухе?
– Ей очень хотелось, а видно было, что ночью она умрет. Наверное, уже умерла. Какая тебе разница?
– Хм, добрый поступок… Значит, ты способен увидеть на лице человека печать Акетиса?
– Не всегда.
Он закусил и без того пострадавшую нижнюю губу, словно подумал о чем-то безрадостном.
– Выпей, – Тибор подтолкнул к нему кружку. – Догадываешься, кто тебя заказал?
– Ага. Один тип, я не помню лица и как его зовут, но взгляд у него такой, что в могиле не забудешь. Кажется, он маг. Умеет швырять ножи, но не всегда попадает в цель. В меня не попал.
Эти неожиданные сведения Тибора слегка обескуражили. Словно открываешь дверцу буфета, рассчитывая увидеть стопки тарелок, а на полках вместо них лежат башмаки или камни.
– Ты с ним встречался, да? – мальчишка смотрел с напряженным любопытством. – Кто он вообще такой?
– Рис, ты не угадал. Наш заказчик под это описание не подходит. Кстати, Рис – это имя или кличка?
– Имя, наверное, – он пожал плечами. – Не важно.
– Видел когда-нибудь ее высочество Лорму?
Рука, потянувшаяся было к кружке, замерла, глаза сощурились, губы сжались. Отталкивание, даже, пожалуй, отвращение. Словно Тибор заговорил не о вечно юной ругардийской принцессе, а об уховертке или сколопендре.
– Один раз видел. Она выходила из кареты на улице Босых Гадалок, – в глазах, напоминающих темную яшму, мелькнуло понимание. – Это она приказала меня убить?
– Интересно, чем ты заслужил такую честь?
– Не знаю. От нее так и тянет смертью. Я приходил к одной ведьме, которая там жила. Ну, мне посоветовали провериться на сглаз, и я пошел, а тут как раз принцесса приехала.
– Жила? – уцепился за слово Тибор. – А теперь она где?
– Умерла. И та жрица Лухинь, к которой приезжала принцесса, тоже умерла. Их дома стоят напротив.
Мальчишка поежился, ухватил обеими руками тяжелую глиняную кружку, отпил вина. Зубы стукнули о край, звякнула цепь.
– Еще где-нибудь ее встречал?
– Нет.
– Уверен?
Кивнул. Кандалы для него слишком тяжелые, но Лорма предупреждала, что он опасен.
– Как звали ведьму?
– Хия.
– Ты в тот раз ничего не говорил в адрес ее высочества? Может быть, сделал неуважительный жест или скорчил рожу?
– Нет. И она в мою сторону даже не посмотрела.
Ребус не хотел разгадываться, только дразнил. Задумчиво глядя на пленника, Тибор решил, что убивать его пока рановато. Возможно, позже понадобится задать ему еще несколько вопросов… Эта мысль оказалась неожиданно приятной. Впрочем, все дело в том, что наконец-то можно отдохнуть после беготни по Эонхо и прозябания во всяких странных местечках вроде логовища нижнереченской вдовицы. Хорошо натопленная комната, кружка превосходного гливайзи, конкуренты остались в дураках, спешить некуда – что еще нужно для того, что принято называть счастьем?

Смертельную опасность Рис ощущал каждым нервом и каждой косточкой. Как будто ноют зубы, только сейчас не зубы, а все тело целиком, и ноющая боль – не физическая, но от этого не легче.
Обращались с ним не сказать, чтобы плохо. Не били. Топили чугунную печку. Принесли набитый соломой тюфяк и одеяло. Кормили три раза в день тем же, что ели сами – наваристой мясной похлебкой, копчеными колбасками, сырными лепешками. Правда, ел он чуть-чуть. Не хотелось.
Тибор сказал, перед тем как убить, ему дадут выпить настойку алаштырского дурмана. Это сильное снадобье, при достаточной концентрации – яд, от которого уснешь и не проснешься. Но если так, почему не ограничиться отравой? После трехлетней учебы в Школе Магов Рис кое-что знал и о дурманных зельях, и о ритуальных убийствах. Его не просто прикончат, дело обстоит гораздо хуже.
Он впервые увидел вблизи троллей. Чешуйчатые громилы с острыми зубами, когтями, которые можно выпускать и втягивать, подвижными кожистыми рожками длиной с человеческий палец и ушами, похожими на крылья летучей мыши. На нижних кромках ушей болтаются серьги, по нескольку штук. На лапищах грубовато выкованные перстни с агатом, нефритом, ониксом, кусочками горного хрусталя и невзрачными пестрыми камушками, названий которых он не знал.
Один из троллей был шаманом. Этот целый час просидел напротив, опустив тяжелые сизые веки, потом, грузно ступая, ушел – наверное, докладывать Тибору о своих выводах.
Рис догадывался, почему его хотят убить. Из-за «накатов». Видимо, в другой своей ипостаси он опасен для людей, и жрица Лухинь с улицы Босых Гадалок это поняла, рассказала принцессе, а та распорядилась его уничтожить – надежным способом, чтобы не вернулся с того света. Но тогда неясно, кто погубил Леркавию и Хию… Может быть, он сам? Ага, во время очередного «наката», которого даже не заметил. Или еще хуже: он убил их на расстоянии, таким же образом, как Хенека. Не соображая и не помня, что делает. Подумав об этом, Рис как будто замерз, хотя сидел на тюфяке в нескольких шагах от пышущей жаром печки, и сквозняков тут не было, в комнате ни одного окна, темноту рассеивали две тускловатые масляные лампы, подвешенные возле двери.
Если так, пусть его поскорее убьют. Люди вправе защищаться от таких, как он.
Клонило в сон, но он боялся опять увидеть Хрустальный Гроб и старался держать слипающиеся глаза открытыми. Этот кошмар совсем рядом, почти до него добрался – словно какой-нибудь страшный предмет, до поры до времени скрытый мутными волнами, которые плещутся возле ног. Когда-то в прошлом он видел море, это совершенно точно…
Рис вздрогнул и выпрямился. Чуть не уснул, потому что коварный сон притворился морем и попытался обнять его мягкой темной волной, чтобы уволочь туда, где ждет Хрустальный Гроб.
Попросить у троллей канфы покрепче? Тибор сказал, если чего-нибудь сильно захочется – в разумных пределах можно, вроде как последние желания приговоренного к смерти.
Бывают сны, в которых можно остаться навсегда. Или, во всяком случае, застрять надолго. Это произойдет, если во время такого сновидения умрешь: и возвращаться некуда, и на то, чтобы вырваться из приснившейся зыбучки, сил не хватает.
Рис боялся, что сон про Хрустальный Гроб с кровавым содержимым имеет как раз такую природу. Отлично понимал, что бояться нельзя: страх тут главный приклеивающий ингредиент и заодно – тот канал, через который морок питается твоей же силой, но ничего не мог с собой поделать. Это сильнее его, потому что… потому что… Он невольно съежился: словно сидишь в запертой комнате, а «потому что» похоже на черную гигантскую сороконожку, которая с шуршанием бегает вокруг дома, царапает дверь, скребется в стены.
Уткнувшись лбом в колени, он пропустил тот момент, когда вокруг него сомкнулась полость хрустального гроба.
…С ним пока все в порядке. Пока. Ни механических пауков, вцепившихся в лицо и в сердце, ни путаницы кровавых нитей. И боли нет, только дикое отчаяние. У него забрали амулеты, с которыми ни за что нельзя было расставаться: один – казенный амулет городского стражника, второй дал ему друг. С этими штуками его бы где угодно нашли… или почти где угодно, а теперь все пропало. Повернув голову, он смотрит сквозь прозрачную стенку гроба на вошедшего в комнату человека. Тот улыбается, а его чуть не наизнанку выворачивает от тошнотворного страха и бессильной ярости…
Поблизости что-то брякнуло, и Рис очнулся. Ошалело уселся на тюфяке, загремев цепью. Только что испытанные эмоции горели, как ожог, но это ощущение постепенно затухало.
Опять не разглядел его как следует. Только знакомый взгляд, да еще эта улыбка, за которую можно убить. Рис так и думал, что в истории с хрустальным гробом без главного врага не обошлось.
Внезапно почувствовав жажду, он взял кружку, стоявшую на дощатом полу возле изголовья, в несколько глотков допил травяной чай. На дне остались изломанные черные стебли, разбухшие и пахучие. Несколько мгновений Рис вдыхал влажный горьковато-сладкий аромат, напоминающий о родном лесе, о затянутых ряской водоемах, о торчащих из тихой воды цветах на пушистых ножках… Потом, понимая, что дальше бороться со сном невозможно, свернулся на тюфяке.
Хрустальный Гроб плавает где-то рядом. Если эта гадость все равно хочешь не хочешь приснится, надо по крайней мере оказаться не внутри, а снаружи.
Смотреть на такие вещи с дистанции намного легче. Это происходит не с ним. Он здесь посторонний. Это всего лишь одна-единственная вероятность из бесчисленного множества, и если сделать что-то, не особенно даже значительное, чуть раньше или чуть позже, открыть не ту дверь, повернуть не в тот переулок, оно никогда не сбудется.
С этими мыслями Рис глядел на истерзанное человеческое существо, оплетенное неживой и, тем не менее, пульсирующей кровеносной сетью. Из-за мерно вздыхающей штуковины – да это просто какой-то механизм, не так уж сильно похожий на паука – лица почти не видно, однако ему пришло в голову, что пленник хрустального гроба, если бы только смог, улыбнулся бы почерневшими окровавленными губами.
Потому что он все сделал правильно. Никакого жертвоприношения не было. То, во что он превратился – плата за Мост-через-Бесконечность, и он по собственной воле согласился на эту страшную цену. Надо было во что бы то ни стало что-то кому-то срочно сообщить?.. Похоже, да. Метаморфозы сущности на таком высочайшем уровне доступны единицам, самым-самым из магов, а он очень молод и даже не ученик. Бешеный поток энергии таонц, хлынувший через не приспособленное для этого человеческое тело, в считаные мгновения переломал кости, порвал в клочья сосуды, нервы и сухожилия, расплющил мышцы… Теперь Рис понимал: жутковатая начинка хрустального гроба, которая в первый раз показалась ему омерзительной, не мучает человека, а поддерживает в нем остатки жизни. «Паук» на лице вместо него дышит – он сам на это больше не способен, а тот, что сидит на груди, заменяет сердце – от его собственного остались одни ошметки. Поблескивающая паутина подменила кровеносную и лимфатическую систему, высасывает из тела продукты некроза, не позволяет травмированным тканям и органам умереть окончательно. И все это не волшебное: оно функционирует, как крайне сложный часовой механизм, без никаких чар. Рис не забывал о том, что он сейчас спит, и ему подумалось, что подобные чудеса возможны только во сне.
Впрочем, вывод насчет полного отсутствия магии оказался преждевременным. Обогнув гроб, он обнаружил, что за изголовьем, на расстоянии ладони от пола, к отполированной до стеклянного блеска стенке прикреплен небольшой листок бумаги с нарисованным аргнакхом . Ага, вот это уже серьезно! Удерживающий символ выведен кровью, линии изящные и четкие, все по правилам. Вот что на самом деле не отпускает лежащего в гробу человека из мира живых, иначе бы никакая механика не помогла, даже самая заумно сложная… Аргнакх прилепили так, чтобы не бросался в глаза, словно неизвестного мага что-то смущало – интересно, почему?
А сбоку на стене цветная вспышка, хотя только что ничего там не было… Магические зеркала с картинками и надписями. Одну из них Рис неожиданно для себя сумел прочитать – или, вернее, уловил ее смысл:
Идет зановооживление. 
Прогноз: вероятность благоприятного исхода – 0,0000000000000000000000000001. 
Продолжать зановооживление? 
ДА? НЕТ? 
И тут он проснулся. Полутемная комната, кандалы, две старинные медные лампы по обе стороны от двери, а перед глазами до сих пор светится длинная цепочка чужих знаков – много-много-много нулей. И во рту противный горьковатый привкус. Это ведь он будет умирать в хрустальном гробу. Наверное… Совсем не обязательно. Тропы будущего ветвятся, расходятся в разные стороны, и кто сказал, что он непременно придет именно туда?

Отыгрыш неудачи, такой досадной, что скулы сводит: взял клиента, но тот улизнул, и теперь надо выяснить, в какую щель он мог забиться. Плохая мина при хорошей игре. Это позволяло побольше узнать о Рисе, не подбрасывая ненужных выводов шпикам Лормы, и заодно сбить с толку оставшихся конкурентов, сколько бы их ни было. Если бы не скверное настроение, напоминающее взбаламученную речку, непонятно куда устремившуюся в обход прежнего русла, все было бы в сахаре.
Воришка из Нижнереченской банды, сдавший Риса Тибору, и еще один поганец оттуда же. Оба намекали, что знают, где прячется Рис, и помогут его выследить, если господин хороший не поскупится. Заодно выложили о заморском городе Танцующих Огней – Рис всех о нем расспрашивает, о его панибратских отношениях с сонными домами, о том, как он на расстоянии, с помощью каких-то нехилых чар, оборвал жизнь Хенека Манжетки, которого пытал Живодер, хотя твердит, что не маг.
Они говорили об этом и раньше, только тогда избыточные подробности его не заинтересовали, а сейчас он подавал поощрительные реплики, чтобы вытянуть побольше. Амулеты у него мощные, почти любые направленные чары перебивают, но насчет эпизода с Хенеком стоит держать в уме, пусть шаман и не учуял ничего опасного.
Денег поганцам Тибор дал, пообещав доплатить за наводку. В отличие от них, он знал, где спрятан Рис, но морочить головы вероятным наблюдателям надо со всем респектом, чтобы ни в чем не усомнились.
Поломойка из Школы Магов, кряжистая краснолицая тетка с заплывшими глазами-щелками. Из тех невезучих, кто наделен малой толикой магического дара, недостаточной даже для самой скромной колдовской практики. Из нее вышел толк по другой части: тайная надзирательница и наушница, с точки зрения преподавателей – бесценный помощник. Видимо, эти таланты проявились рано, и когда обнаружилась ее непригодность касательно волшебства, девчонку оставили при школе прислугой. Теперь ей было за сорок, она закладывала за воротник и не отказалась пропустить с Тибором по стаканчику полынной настойки в «Каменном башмаке».
Риса она помнила. Во-первых, тот никогда не пакостил. Огрызнуться мог, но исподтишка не гадил, таких она отличала и одаривала своим расположением, тусклым, как тень в облачную погоду. Во-вторых, господин кастелян из-за него вконец заел ее своими жалобами, не сейчас, а годочков шесть назад, потому что господина кастеляна заел в свою очередь господин Сарабтен, который после бегства мальчонки требовал неустойку за моральный ущерб.
– Я вам скажу, сударь, магия в нем была, – дыша на Тибора чесноком и полынью, доверительно сообщила поломойка. – Только наружу не выходила. Запертая магия, понимаете? Я это чувствовала, я же хоть на малость, но тоже ведьма. И вот что удивительно, сударь, все его любили. Или, можно сказать, почти все. Вы же знаете, в таких заведениях, как наша школа, дети друг дружке волчата, но его не мучили, хотя он был совсем не боевой. Если кто-то начинал его обижать, всегда находились заступники. Магия, которая в нем жила, привораживала, как чудесная музыка, понимаете, о чем я, сударь?
Тибор понимал, о чем она. К сожалению… Десять тысяч рафлингов, прощение всех прошлых и трех еще не совершенных, а он, как последний идиот, тянет время.
Расчувствовавшись, женщина шмыгнула носом и добавила:
– Даже я, бывало, угощала его конфетой или яблоком, без корысти, единственно по своей неистраченной доброте! Ох, жизнь наша тяжкая…
И протянула покрытую цыпками загрубевшую руку к бутыли с горькой настойкой.
Оставив ее наедине с выпивкой, Тибор выбрался из трактира на свежий воздух. День выдался ясный, подсохшие пыльные улицы выглядели удручающе серыми, пусть их и оживляли дрожащим блеском спицы экипажей, оконные стекла, посеребренные шпили, витрины богатых лавок, сверкающие грани сонных хоромин.
Некто в бесформенном болотном плаще тащился за ним, то исчезая в энергичной полуденной толкучке, то опять выныривая на мгновение-другое. Один из посетителей «Каменного башмака» вышел следом.
Тибор ускорил шаг, свернул за угол, потом в подворотню, загроможденную каким-то хламом, словно здешние жители готовились к осаде. Затаился у стены, за штабелем ящиков, воняющих гнилым луком. С тех пор как ввели «мусорную подать», горожане как только не изощряются, лишь бы не вывозить отбросы на свалку за Белой стеной, окружившей разросшуюся столицу полвека назад. Потихоньку подсунуть мусор в чужой двор – дежурная шутка, давно уже не смешная. Судя по количеству ящиков, на этот раз от протухшего товара избавилась солидная овощная лавка или перекупщик, придержавший лук до весны и обманувшийся в расчетах.
Преследователь топтался в просвете, изображая сомнения в номере дома. По характерным движениям, мнимо неуклюжим, и по выпирающему из-под нахлобученного капюшона расплывшемуся подбородку, покрытому неряшливой белесой щетиной, Тибор признал Шостаса Падальщика. Тот заработал свое прозвище, потому что отличался скверным обыкновением пристраиваться к напавшим на след собратьям по профессии: выжидал, когда коллега сделает дело, после чего наносил удар, присваивал добычу и получал с заказчика плату. Тибора он еще ни разу не оставлял в дураках, но теперь, видно, решил рискнуть – десять тысяч и так далее. Гм, Лорма и его тоже пригласила участвовать или он включился в игру по собственному почину?
В подворотню осторожный Падальщик не полез, а Тибор пересек проходной двор, вышел через противоположную арку и углубился в путаницу грохочущих, сверкающих, кишащих народом булыжных улиц. Было искушение прирезать Шостаса, но… Мало ли, как все повернется, вдруг и Падальщик окажется полезен?
Мунсырех, тролль-шаман, развеял его подозрения:
– На тебе нет приворота или других похожих чар. Твои амулеты не пропустили бы такие чары. И Рис не колдует, этого нет. А что есть, я не знаю, как назвать.
– В нем присутствует магия, так? – подсказал Тибор, вспомнив слова поломойки.
– И магия тоже. В нем бездна, – Мунсырех задумчиво покачал тяжелой чешуйчатой головой.
– Как у его светлости герцога Эонхийского?
– Иначе. Бездна герцога – это жадная пустота, а у него там звезды, деревья, озера, пение ветра над морем, цветы под дождем и еще много-много красивого. И спрятанная рана, из-за нее Рису нельзя стать шаманом.
– Что за рана?
– Плохая рана. От черного колдовства. Если он начнет шаманить, его сила скоро утечет, как через пробоину, и ему надо будет долго отдыхать, чтобы восстановить таонц. Он с этой раной родился. Может, сделал что-то очень скверное в прошлой жизни, и теперь ему воздается.
Часть этих соображений Тибор уже слышал, но тролли не любят, когда их перебивают. Дай высказаться и только потом, улучив момент, закругли разговор или переведи на другую тему. Команда из троллей по надежности ни в какое сравнение не идет с человеческой шайкой, но надо уметь с ними ладить.
Бывшая горничная из дома Сарабтенов. Она сменила хозяев четыре года назад и о своем прежнем месте рассказывала такое, что не всякий бы ей поверил. По ее словам выходило, что приемыша там регулярно истязали на глазах у детей, чтобы отвратить их от шалостей и склонить к послушанию.
– Господина Сарабтена за это боги покарали, – закончила девушка, серьезно глядя на Тибора. – Однажды что-то злое вцепилось ему в руку, крови было по всему коридору… Он так и остался криворуким, хотя сделал приношение Кадаху и заставлял всех нас молиться о своем исцелении.
Сам господин Сарабтен. Если остальным собеседникам Тибор платил за информацию, то сейчас отрекомендовался чиновником из Надзора за семейным добронравием – замшелой службы, о существовании которой мало кто знал, учрежденной кем-то из королей позапрошлого века. Служащие Надзора получали скромное, но твердое жалованье и ежегодно писали отчеты о том, как традиционные всенародные праздники способствуют укреплению семейных уз, больше с них ничего не требовалось, и отчетов тех никто не читал. Тем не менее предъявленный Тибором жетон произвел на Сарабтена впечатление.
Солидный преуспевающий эонхиец. Сама благопристойность в лице крупного, в меру обрюзгшего мужчины с честными глазами и твердым, самую малость настороженным ртом. Впечатление портила правая рука: движения неловкие, пальцы слегка скрючены, из-под накрахмаленной манжеты виднеется рваный рубец.
– Это бешеная кошка, сударь, – заметив взгляд собеседника, объяснил Сарабтен.
– У вас дома взбесилась кошка? – поинтересовался «чиновник», которому понадобились для переписи сведения о судьбе Ристобия Сарабтена, пасынка этого почтенного господина.
– Уличная кошка. Ее впустил по рассеянности кто-то из домочадцев. Возможно, сама забралась через окно на кухне. Выпрыгнула, откуда ни возьмись, повисла на руке и впилась зубами, а потом бежать. Я только успел разглядеть, что это рыжевато-серая кошка, а не собака и не обезьяна, дрянь этакая. Она порвала мне вену и перегрызла сухожилие. Видите, срослось криво. Приходится теперь повсюду водить с собой писца, я ведь не левша.
Тибор не позволил ему перевести разговор на шарлатанов-лекарей, которые ничего не смогли сделать, и на жуликоватых магов, которые заявили, что зверь его покусал не простой, а волшебный, и нужное зелье стоит баснословных денег. Вернул к насущному вопросу.
– Этот негодник сбежал под шумок, – пожаловался Сарабтен. – В то время, пока я болел. Ходили туда-сюда, то за лекарем, то в аптеку, двери не запирали, никто не присматривал… Потом я навел порядок, а тогда все отбились от рук.
Праведное негодование. Чудо, что за тип.
«Эх, кто бы мне тебя заказал …» – вздохнул про себя Тибор.
– Остроумный каламбур: кошка покалечила вам руку – и все отбились от рук, – выдал он вслух. – А что скажете про Ристобия?
Приятное разнообразие: Сарабтен был первым, кто отзывался о Рисе без явной или скрытой симпатии. Испорченный, нелюдимый негодник, дичился, вредничал и портил дорогие вещи, прислуга на него жаловалась… Прислуга, кстати, утверждала обратное, но об этом Тибор сообщать собеседнику не стал.
Сделал бессмысленную пометку в записной книжке, переплетенной в дешевую коричневую кожу, официально поблагодарил за содействие и попрощался. Шаман прав, привораживающими чарами Рис не владеет, иначе воспользовался бы ими, когда угодил к Сарабтену. Но за что его все-таки приговорили к смерти? Да еще к такому посмертию?
Ответ на второй вопрос: чтобы не мешал. Но тогда – кому и чем он может помешать?
Улицу Рваных Кружев перекрыли герцогские гвардейцы. Беспорядки. Молодцы стояли плечом к плечу, сомкнув щиты – волшебная кошка не прошмыгнет. Та самая, что покусала Сарабтена… Вместе с другими благонамеренными горожанами Тибор повернул обратно. Миновав несколько кварталов, напоминающих в этот час разоренные муравейники, вышел к Мятежному театру – зданию под тускло-серебристым куполом, увенчанным изваянием вздыбившегося коня.
Театр был мятежным исключительно в художественном смысле, его основатели выступали против косных традиций в искусстве. Никакого отношения к реальным мятежам он не имел и вдобавок находился под высочайшим покровительством принцессы Лормы, но несмотря на это его колоннада стала излюбленным местом расклейщиков листовок любого толка. Название, знаете ли, обязывает.
На бумажках, обезобразивших круглые каменные колонны, кривились рожи тех, кого надо бить: богатеев, кургузов, демонов, блохастых босяков, святош, продажных девок, иностранцев, магов, нечестных торговцев… Если суммировать содержащиеся здесь призывы, получается, что бить надо всех без разбору.
А это что?
«Орден Унбарха – Добротворца и Человекострадальца, сокрушившего Злоград в Подлунной пустыне, призывает человекорабов, позабывших о долге служения своего, опомниться и воспамятовать, кто есть над ними Истинный Господин всех господ…» 
Высокий и неуклюжий штиль, похоронная серьезность, одержимость психа, гоняющегося с дубинкой за крысой у себя на кухне.
За прошедшее тысячелетие Унбарх, изобличенный в расправе над Стражем Мира, написал не один объемистый трактат на вечную тему «Почему я был прав и не мог поступить иначе», но его демагогию хотя бы можно читать: сыплет обличениями и угрозами, грубовато острит, зато не заговаривается. А подпольные последователи-человекострадальцы выпестовали такой слог, что за одно это хочется убить. Ага, оптом, с половинной скидкой…
«И возблагодарите же Господина всех господ Унбарха за то, что нещадно изгнал он за край Мира, населенного человекорабами, Тейзурга Золотоглазого, кознетворца ядозубого…» 
Передергивание фактов. Тейзург, судя по сохранившимся свидетельствам, ушел сам – туда, где ему будет хорошо, но Унбарх, услышав об этом, разразился эпистолами, в которых приписал заслугу себе: это он-де изгнал «врага человекорабов» из мира Сонхи.
Кто-то из магов, получивших подметные письма, заметил по этому поводу: вот было бы славно, если бы Унбарх теперь еще и самое себя отсюда изгнал – тогда, глядишь, и жизнь бы наладилась к лучшему.
Но тот не спешил уходить из Сонхи вслед за своим давним противником. Скорее всего, просто не мог уйти, как бы ему этого ни хотелось.
Притворяясь, что читает наклеенную на колонны ерунду, Тибор краем глаза следил за юрким невысоким парнем, который, казалось, увлекся тем же самым. Ламус Хорь. Из подающих большие надежды новичков. И этот тоже!
Он подбирался к Тибору, огибая толстые серые колонны то с одной, то с другой стороны. Уже понял, что его заметили. Правый кулак сжат, меж сомкнутых пальцев торчат «рыбьи иглы». Хорь виртуозно ими владеет.
Расстегнув пряжку, Тибор накинул на руку сброшенный плащ. Молодой коллега будет целить в голову или в шею.
Их разделяло расстояние, достаточное для броска. Теперь – кто быстрее! Хорь выполнил несколько финтов, Тибор смотрел ему в глаза, одновременно следя за рукой с оружием. Главное – глаза, хищные и радостные, слегка сощуренные, окруженные белесыми ресницами. Ага, сейчас… Он стремительно отклонился, плащ тяжело хлопнул в воздухе, и тут же, не давая времени опомниться, Тибор хлестнул противника тканью по лицу.
Последовавший за этим удар под дых отбросил наполовину оглушенного Ламуса к стене. Тот полез за ножом, но Тибор успел достать свой кастет раньше. Со щелчком выскочила иголка, вонзилась в воспаленную угреватую щеку. Хорь готов.
Убрав кастет, Тибор натянул перчатки из толстой кожи, тщательно осмотрел плащ, вытащил две «рыбьих иглы». Третья куда-то улетела. Свидетелей нет – по крайней мере, таких, кого надо принимать в расчет. Немногочисленные честные горожане торопливо проходят мимо, глядя в другую сторону.
Превратив плащ в суму, он упаковал бесчувственного Ламуса, взвалил на спину и отправился ловить наемный экипаж по другую сторону Мятежного театра. При этом чувствовал себя конченым дураком – почти забытое ощущение. Боги и демоны, что же он вообще делает, куда тащит Хоря, которого надо было добить и оставить под стеной за колоннами, самое здравое решение… Но здравый смысл сказал ему «до свидания» еще несколько дней назад. Он делает то, что делает, и будь что будет.

Его до сих пор не убили, а Тибор выглядел мрачным, как демон, изловленный сумасшедшим магом-экспериментатором. Неувязка с оплатой? Из болтовни Ференцевых ребят Рис знал, что заставить наемного убийцу работать за просто так – последнее оскорбление, западло, и такому заказчику никакой веры больше не будет.
Сегодня показалось, что вот он, конец: освободили от оков, заставили раздеться догола, и тролль-шаман вначале осмотрел его, как лошадь на ярмарке, а после, обмакнув обгрызенную кисточку в едкое зелье, нарисовал на груди какой-то знак. Кожа зудела, вдобавок он весь покрылся мурашками, и зубы унизительно лязгали.
– Не упырь, не оборотень, не демоническое существо, – глубокомысленным тоном сообщил тролль.
– Так я и думал, но проверить стоило, – отозвался Тибор. – Для очистки отсутствующей совести…
И бросил Рису:
– Одевайся, чего ждешь?
Рис торопливо натянул свою худую одежку и, глянув на убийцу сквозь засаленные пряди, свисающие на лицо – между ним и врагом травяные стебли, самая надежная на свете преграда,  – с вызовом поинтересовался:
– Что, прогадали, не спешат за меня раскошеливаться?
Все равно он здесь долго не выдержит. Раньше, если ему где-то было плохо, он оттуда уходил, даже от Сарабтенов сбежал, но из этого застенка не убежишь.
– Вот ты у меня уже где! – убийца чиркнул ребром ладони по горлу, в зрачках вспыхнули недобрые волчьи огоньки. – Я тебе ради собственного удовольствия мозги вышибу.
– За просто так? – ухмыльнулся Рис. – И не влом будет?
Он понимал, что таких, как этот, лучше не дразнить, но не мог больше терпеть неволю.
Тибор сгреб его одной рукой за рубашку. Рис не отводил взгляда от прищуренных светло-серых глаз, свирепых, усталых, непреклонных, с затаившейся на самом дне тоской. Это не те глаза, которых ему надо бояться.
Сбоку маячил пузатой громадой тролль-шаман, внимательно наблюдающий за их странным поединком.
Наконец Тибор отбросил его – но не шибанул со всей силы о кирпичную стенку, чтобы затылок вдребезги, а просто швырнул на тюфяк. Молча повернулся и вышел из комнаты.
Ломая голову, кто же из них победил, Рис принял сидячее положение, настороженно косясь из-под волос на троллей – шамана и сторожа. Рубашка порвалась. Грудь все невыносимей зудела, зато можно отдохнуть от цепей… Ага, так и дали отдохнуть. Сторож, бесцеремонно хватая пленника жесткими шершавыми лапами, снова надел на него кандалы, защелкнул замки. После того как он закончил, Рис скривился и потер нестерпимо зудящую кожу.
– Я дам тебе мазь от свербежа, если скажешь, как ты это делаешь, – глуховатым рокочущим голосом произнес шаман.
Он нависал над Рисом, словно чешуйчатая глыба, и тоже уставился в глаза сверху вниз. Охота им всем в гляделки играть… У тролля глаза были слишком маленькие для такой физиономии, с вертикальными зрачками и пурпурной в коричневых прожилках радужкой, под нависающими, как будто вырезанными из грубого камня веками.
– Как я делаю что ? – рискнул уточнить Рис.
– Раз ты не понял вопроса – значит, сам не знаешь, тогда и говорить дальше не о чем, – шаркая по полу большими ступнями, шаман отошел к столу и начал собирать свои принадлежности.
Решив, что мази ему не видать, Рис принялся ожесточенно расчесывать грудь, стараясь не царапать до крови. Тролль повернулся, протянул склянку с желтым, как мед, содержимым.
– На, возьми немного и смажь там, где чешется.
Он зачерпнул пальцами чуть-чуть вязкой золотистой массы, осторожно размазал по коже. Никакого подвоха, зуд и впрямь быстро утих.
– Спасибо, – сказал он негромко.
– Я хочу знать, кто ты по своей сути и что сделал с Тибором, – пророкотал шаман, перед тем как уйти. – Я буду искать ответ.
– Может, по-вашему, это я напал на Тибора?
Вопрос, заданный в спину троллю, ударился, как брошенный вслед камешек, о закрывшуюся дверь.
Рис устроился на тюфяке и вскоре задремал. Теперь он уже не так сильно боялся Хрустального Гроба, и тот не стал ему сниться, зато приснилась Мусорная равнина. Тоже из повторяющихся кошмаров. Жуткое местечко, Рис даже сомневался насчет того, где оно в точности находится: на этом свете или на том. Пространство, до самого окоема заваленное всевозможными отбросами, и он там совершенно один – бредет непонятно куда, спотыкаясь и пошатываясь, в глазах рябит от россыпей пестрого мусора, лишь бы не упасть – можно напороться на что-нибудь острое… Наверное, это все-таки ад, куда он когда-нибудь попадет за грехи. Вряд ли может быть, чтобы такое место существовало в мире живых.
К счастью, его разбудили. За стеной гремели цепями и надрывно ругались: Тибор недавно приволок еще одного пленника – не иначе, опять заказчики затянули с оплатой – и тот протестовал против своей участи на весь околоток.

Королевский дворец напоминал Венусте улжетские настенные ковры. Величавые мифологические сцены и пейзажи, великолепие узоров, блеск золотых и серебряных нитей, а с изнанки – неряшливая путаница свалявшихся концов, клочья паутины, пыльные присохшие леденцы, хитиновые шкурки тараканов, острие забытой булавки. Она не любила бывать при дворе, но на прием в честь двухсотлетия «Хартии об упразднении рабства» пригласили всех известных столичных магов.
Как изволил выразиться один пожилой вельможа из числа ее клиентов, Хартия «спасла Ругарду от экономической задницы и кровавого поноса народных бунтов». На этом настоял герцог Эонхийский, в ту пору королевский советник. Он едва ли не силой напополам с интригами вынудил короля Эверерда согласиться на реформу, дикую с тогдашней точки зрения – и весьма разумную, как выяснилось немногим позже, на примере Баракосы и Малны, изошедших пресловутым «кровавым поносом».
В Ругарде после этого пошла в рост мануфактурная промышленность, и продовольствия стало вдоволь – крестьяне, дорвавшись до собственной землицы, работали втрое усердней, чем в бытность свою подневольниками. Здравомыслящая часть старой аристократии смирилась, поглядев на кавардак в Малне и Баракосе, и начала, скрепя сердце, сдавать остатки своих угодий в аренду новоявленным фермерам. Дело оказалось прибыточным, со временем и другие втянулись, кроме самых неуступчивых, прозябающих в обветшалых замках посреди заросших бурьяном полей. Появлялось все больше зажиточных деревень, и новое дворянство не бедствовало, и города росли, как тесто на дрожжах, и сошла на нет угроза внутренней войны. Ругарда процветала, насколько что-либо может процветать в мире Сонхи, и благодарить за это следовало герцога Эонхийского.
Он стоял возле трона ее высочества: мужчина могучего сложения, седой, но с моложавым лицом, одет в черное с оторочкой из дымчатого меха, на боку меч, на бычьей шее тяжелая золотая цепь.
Венуста находилась достаточно далеко от них, вместе с другими приглашенными на торжество магами. Но если бы она видела принцессу и герцога вблизи – властные, снисходительно-приветливые лица сильных мира сего – это вряд ли помогло бы ей понять, почему они поступают таким образом. Почему, сделав для Ругарды столько полезного, тот же герцог одарил своим покровительством Гонбера Живодера? Почему Лорма – красивая, остроумная, разносторонне одаренная – согласна скармливать своих подданных кровавому уроду? На кой им все это понадобилось?
Обратная сторона улжетского ковра. Засохшие бурые пятна, дохлые мухи, обломок ржавой иглы, раздавленная оса. И все делают вид, что знать не знают об изнанке.
Официальная церемония надолго не затянулась. Гостей ожидали накрытые столы в сплошь вызолоченном Трапезном зале, бал и выступления придворных артистов.
Госпожа Лурлемот не могла пожаловаться на заброшенность. С ней раскланивались и заговаривали, ей тепло улыбались. Если разобраться, все это мало что значило, ведь она это заслужила . Венуста давно уже решила: по-настоящему ценно только то, что получаешь в подарок, а внимание к своей персоне, ради которого приходится расшибаться в лепешку, не имеет другой цены, кроме рыночной.
Ее Магия Красоты пользовалась бешеным спросом. Дамы всех возрастов. Юнцы и юницы, одолеваемые прыщами. Изуродованные на дуэлях бретеры. Женственные молодые люди, стремящиеся подольше сохранить мальчишеское очарование. Стареющие повесы. Непрезентабельные нувориши и их вульгарные жены, желающие пролезть со свиным рылом в благородное общество. Все они нуждались в чудесах, которые творила с их внешностью Венуста Лурлемот. Она таким образом весьма недурно зарабатывала и заодно мстила своему некрасивому детству. Безобидная месть, от которой никому не становится больно.
Большинство присутствующих знало, кто она такая, и чародейке приятно было находиться в сфере их доброжелательного внимания, но… Ее взаимоотношения с ними укладывались в старую народную присказку: «Мы вам рыбу, вы нам деньги».
Другое дело Рен, отдавшая ей свою дружбу даром.
Подруга до сих пор не нашлась. Вернее, посыльным пока не удалось ее разыскать. Тот, кто до нее доберется, должен будет отправить почтового голубя в эонхийскую контору «Быстрее пса». Забавный казус: вначале предприятие, занимающееся доставкой корреспонденции, хотели назвать «Быстрее ветра», но побоялись прогневать Повелителей Бурь, и в конце концов остановились на компромиссном варианте – и намек есть, и не придерешься. На эмблеме изображен силуэт гончей собаки с конвертом в зубах. Ни Харнанва, ни Забагда, ни Анвахо не усмотрят в этом ничего личного, а безумный Дохрау и вовсе не в счет.
Венуста с неудовольствием отметила, что ее мысли мечутся, как ошалевшая кошка по незнакомому дому. Она изрядно нервничает, хотя это пустое. Во-первых, вокруг полно народу, Гонбер не посмеет напасть на нее во дворце у своих покровителей при таком количестве очевидцев. Во-вторых, он не маг. Когда он напитается чужой болью, словно раздувшийся от крови клоп, у него появляется подобие магического потенциала, но это не делает его настоящим магом. В-третьих, на своем поле она сильнее. Помимо Магии Красоты, она специализируется на защите – в силу, гм, личных особенностей… Сейчас ее окутывают охранные чары, настроенные непосредственно на Живодера: стоит ему оказаться рядом, и она об этом узнает.
В боевой магии Венусте тоже случалось практиковаться – изредка, но опыт есть. К тому же ей известны кое-какие запрещенные заклятия, которыми можно воспользоваться на самый худой конец, если дойдет до игры без правил. Даже из некромантии… Впрочем, для последнего нужна либо специфическая направленность дара, либо соответствующий голос, а у нее ни того, ни другого. Когда они с подругой в последний раз угощались ликером, чародейка похвасталась, что, достанься ей голос высокий и пронзительный или, наоборот, низкий и мощный – она смогла бы поднять из пепла хоть все население Марнейи. «Зачем? – удивилась Рен. – Приказывать им или отпустить их с миром мог бы только Золотоглазый и еще, возможно, Хальнор, а что бы делала с ними ты?» – «Я для примера, – возразила Венуста. – Я к тому, что у меня хватило бы на это знаний и силы». Голос у нее приятный, но негромкий и бесцветный, дохлую собаку из канавы не поднимешь. Жаль. А то бы посмотрела, как за Живодером гоняется армия его несчастных жертв.
– Прекрасная Венуста, безмерно счастлив вас видеть!
Маркиз Монреге. Ходят слухи, опасная персона, но не для нее. Безупречная кожа, ни намека на подглазные мешки, на светлых локонах переливаются алмазные искры – ее работа. Умные и цепкие глаза придворного интригана.
Монреге игриво обнял чародейку за талию, увлекая в боковой коридор и нашептывая комплименты. Несколько лет назад у них имело место интимное приключение. Мимолетная связь, ничего особенного. Маркиз соблазнил Венусту отчасти из любопытства, отчасти из вежливости, она ему отдалась тоже из вежливости и еще из-за жгучей жажды самоутверждения, до сих пор не утоленной. Что бы с ней в постели ни делали, она не испытывала ничего, кроме слабеньких приятных ощущений и морального удовлетворения – видимо, вся ее энергия без остатка уходила в магию. Монреге, как и многие, предпочитал страстных любовниц, но их отношения до сих пор сохраняли окраску флирта, а в большем Венуста и не нуждалась.
Кавалер тащит ее в укромный уголок не для любезностей, а для серьезного разговора, это она уловила сразу.
– Нам тут не помешают, моя бесценная?
– Думаю, нет, – улыбнулась чародейка.
Небольшая комната, на каждой стене по громадному зеркалу в позолоченной раме и по две начищенных мельхиоровых лампы. Венуста покосилась на отражение: изящная темноволосая дама с матово-молочной кожей, черты лица, суховатые и острые, смягчены лиловыми тенями и серебряной помадой – в тон лиловой с серебряной вышивкой парадной мантии.
Она шевельнула пальцами – из мерцания зеркал, позолоты и мельхиора соткалась вуаль, которая вызовет у стороннего наблюдателя рябь в глазах и не позволит разобрать ни единого слова.
– Надеюсь, вы позаботились о своей безопасности после того происшествия? – держа ее в объятиях, осведомился Монреге.
– Как видите, я в порядке.
– До меня дошли слухи, что Лорма вдруг забеспокоилась о самочувствии своей любимой зверушки и порекомендовала шаловливому питомцу соблюдать осторожность и не ввязываться в драки, даже если противник не выглядит внушительным. Это не все, она удостоила приватной беседой нескольких высокооплачиваемых головорезов, причем была так добра, что на прощание вручила каждому по шкатулке для сердечных сувениров.
– Гм, интересно… Вы первый, от кого я об этом слышу.
– Если кто-то выпустил стрелу, пусть она попадет в цель, – в глазах маркиза проплыла недобрая тень.
Два-три года назад он кого-то потерял. Пропал нужный человек из его окружения, или речь шла о случайном увлечении на стороне, или что-то другое – этого чародейка не знала, но Монреге нанесли удар, на который он до сих пор не смог ответить. И взывать к высочайшему правосудию бесполезно, принцесса не принимает претензий касательно своей «любимой зверушки»: кто стал жертвой – сам виноват.
– Если бы это зависело от меня, я бы помогла стреле попасть в цель. Что вы еще можете сказать о наемниках со шкатулками?
– К сожалению, больше ничего. Лорма вызывала каждого, соблюдая крайнюю конспирацию, я сам узнал об этом буквально вчера. Возможно, помогать стреле уже поздно.
Монреге на мгновение сжал зубы, так что на холеных скулах проступили желваки, а чародейка грустно приникла головой к его плечу.
Когда вернулись в бальный зал, где с топотом и атласным шуршанием носились под музыку пары танцующих, Венуста почувствовала себя посреди захмелевшей толпы одиноким гладиолусом в изысканной хрустальной вазе.

Придушить Риса. Схватить и стиснуть хрупкую шею, чтобы сломалась гортань, хрустнули позвонки, лопнула кожа, брызнула кровь из порванных сосудов… Тибора пугала свирепость этого время от времени возникающего желания, но еще сильнее пугало то, что возникает оно не всерьез, а на уровне «мечтать не вредно». На самом-то деле рука не поднимется, вот что по-настоящему страшно.
Как же он этого паршивца возненавидел… Потому что никому еще, никогда, ни при каких обстоятельствах не удавалось согнуть в дугу волю Тибора. Причем конец дуги направлен непонятно куда, и вместо того, чтобы отнести принцессе шкатулку с сердцем и получить честно заработанное вознаграждение, он полез за каким-то демоном в пасть к Дохрау.
Трущобы между Коровьим рынком и речным портом – деревянные, шаткие, не раз горевшие, местами на фоне почерневших старых остовов желтеют заплатки из свежих досок. Наглые крысы, злые собаки, наглые и злые люди. Двоим он походя переломал руки, сами напросились. Не затем сюда пришел, чтоб его еще и ограбили. И без того тошно.
Он щедро заплатил старейшине эонхийских нищих, и тот не подвел: ищейки в лохмотьях выследили дочку племянницы покойной госпожи Леркавии с улицы Босых Гадалок. Испуганная девушка с бледным пухлым лицом спряталась у спившейся прачки, которая в лучшие времена обстирывала их семейство.
– Я не враг, – заверил Тибор. – Я торговец амулетами, знакомый вашей почтенной бабушки.
Это прозвучало убедительно, и вид соответствовал: большие очки в роговой оправе, легкая кособокость, зализанные волосы заплетены в косицу. Одежда скромная и опрятная, если сделать скидку на уличную грязь. Не внушающая опасений блеклая физиономия, Мунсырех на такие фокусы мастак.
Девчонка не поверила. Чует подвох. Что-то ведь заставило ее удрать куда глаза глядят после вроде бы естественной смерти престарелой родственницы.
– Ничего плохого не будет, сударыня, если вы расскажете мне, что случилось, – мягко предложил Тибор. – Для меня было бы важно об этом узнать.
– Бабушка пришла во сне и велела мне поберечься.
– Не сомневаюсь, она обрела достойное посмертие. Незадолго до ее кончины вы у нее гостили, верно?
– Да… У нас дом в другом конце Эонхо, но я иногда по три-четыре дня жила у бабушки.
Асена немного успокоилась, присела боком на стул, хотя пальцы все равно дрожали. Спохватившись, предложила сесть Тибору. Он отстраненно подумал: хорошо, что у меня ни дочери, ни сестры, ни иных привязанностей, которые позволили бы кому-то взять меня за глотку… И если такая привязанность попытается возникнуть – лучше сразу убить. Еще ни одной сволочи не удавалось его привязать, он всегда вовремя рвал едва наметившиеся цепи. Кто-нибудь может возразить? Что ж, пусть рискнет… Впрочем, Тибор не позволил даже тени этих мыслей всплыть на поверхность, чтобы не напугать Асену, которая только-только начала раскрываться.
– Госпожа Леркавия ушла в осиянные поля Акетиса на другой день после визита ее высочества. Перед этим что-то ее беспокоило?
– Нет, что вы. Бабушка выглядела счастливой и бодрой и допоздна рылась в своей библиотеке. На следующее утро я поехала домой, а потом прибежала бабушкина служанка, вот и все…
– Что сделало ее счастливой – разговор с принцессой?
– Раньше… Она пришла такая от своей соседки, госпожи Хии. У нее даже глаза светились. Я слышала, как она рассказывала принцессе о каком-то мальчике, которого встретила у соседки. Сказала, что, заглянув к нему в душу, она как будто помолодела лет на десять, словно испила из источника вечной юности. Но не все так хорошо, потому что у него в душе есть отравленный колодец, черный и страшный, к которому лучше не приближаться. Это она говорила такими словами. Ей хотелось снова увидеть того мальчика. Бабушка надеялась, что он придет, и рылась в книгах, чтобы разобраться, что к чему, она мне так объяснила, и все улыбалась, как будто у нее в глазах сияло весеннее солнце. А вот принцесса почему-то испугалась.
– Чего именно?
– Она решила, что он убийца. Бабушке она об этом не сказала, наоборот, расспрашивала о подробностях и тоже улыбалась, а потом, в коридоре, прошептала… Там висит особенная волшебная штора, прозрачная только с одной стороны, и я принцессу видела, а она меня – нет. У нее лицо изменилось, как будто ей сообщили очень плохую новость, и она не знает, что теперь делать. Ненадолго, но мне стало страшно.
– И что же она прошептала?
– Этот убийца все-таки пришел . На самом деле у нее только губы чуть-чуть шевелились, но я умею читать по губам, бабушка научила. Меня тоже прочили в жрицы Лухинь Двуликой, только я не прошла испытаний, я трусиха.
– Благодарю вас, милая госпожа Асена, – Тибор услышал то, что нужно, задерживаться незачем. – Примите от старого друга вашей бабушки, – он выложил на стол кошелек. – И лучше всего уезжайте из Эонхо. Потихоньку, чтобы вас не выследили.
«Если сумеете», – добавил он мысленно.
Тут уж как ей повезет. Честно говоря, он бы не поставил на то, что девчонка уцелеет.
На обратном пути видел Шостаса, который третий день кряду на кого-то охотился среди хлипких прилавков Храмового рынка, скрываясь под личиной уродливого увечного монаха, смиренного служителя Семанха Безногого. Личина была так себе, Тибор его узнал. Итак, Падальщик в пределах досягаемости, это хорошо… Он стиснул зубы: ну сколько можно, не пора ли заканчивать эту дурацкую игру в кошки-мышки с самим собой? Он же не собирается претворять в жизнь свой бредовый план, придуманный вовсе не для реализации, а в качестве упражнения на тему: как я мог бы действовать, если бы ум бесповоротно зашел за разум.
На рынке торговали амулетами, старинными свитками, гравюрами и книгами, подержанной храмовой утварью, чучелами животных и птиц, высушенными черепашьими панцирями, якобы волшебными предметами, всякой загадочной рухлядью. Тибор купил в одной из линялых палаток бронзовую статуэтку Ланки, бога-покровителя торговцев, воров и шпионов. Ланки сидел, скрестив ноги, с хитрющими глазами-полумесяцами и ухмылкой до ушей. Сумасбродный план Тибора ему бы понравился.
Нынешняя штаб-квартира находилась в подвале обшарпанного каменного особняка, торчавшего на границе Пегого предместья и складского района, вдоль и поперек перегороженного заборами. Особняк сдавался внаем, о чем сообщали таблички на дверях и на заколоченных окнах первого этажа. Судя по виду табличек, давно уже сдавался, не одну сотню лет, и желающих не находилось: для обеспеченного съемщика местоположение малопривлекательное, для обитателей предместья – дороговатое удовольствие. Тибор не стал разыскивать хозяев, а захватил строение самочинно, как брошенную на произвол судьбы крепость. В самый раз, чтобы спрятать от глаз людских ораву троллей и двух пленников.
Над трубой днем и ночью вился дымок, но законные владельцы не давали о себе знать. Тибор собирался, если они объявятся, откупиться от них звонкой монетой.
Тролли отоваривались продуктами в «Червонном замке» и ходили с ведрами до колодца, в остальное время по окрестностям не шатались. Население Пегого предместья, сызмальства приученное уважать грубую силу, старалось держаться подальше и от них, и от их логовища.
Избавленный Мунсырехом от личины «старого знакомого Леркавии», Тибор расплел косу, расстегнул ворот, проглотил полстакана полынной настойки и поинтересовался:
– Сможешь применить к Рису «черпак истины», но так, чтобы не было вреда? Надо задать ему несколько вопросов.
– Поменьше вреда или вообще никакого?
– Вообще, – со злостью процедил Тибор.
– Тогда придумай заранее, о чем спросишь, – невозмутимо посоветовал тролль. – Чтобы не стало худо, я сниму чары сразу, как увижу, что он дошел до черты. Завтра сделаем, а перед тем вопрошаемый должен сутки поститься.
– Значит, не кормить мерзавца.
Допрос состоялся вечером, когда над зарослями окрестных заборов расцвел угрожающий темно-розовый закат. Не иначе, в Эонхо завтра опять примчится Пес Весенней Бури, чтобы рвать с веревок белье и бесноваться над крышами.
Спустившись в подвал, Тибор смерил недобрым взглядом сидевшего на стуле Риса и распорядился:
– Начинай, Мунсырех.
Шаман очертил в воздухе замкнутую линию вокруг головы мальчишки и прорычал заклинание.
В глиняной плошке, стоявшей на столе перед Рисом, замерцал зеленоватый огонек, отражаясь двумя звездочками в расширившихся зрачках. Можно спрашивать, пока он не погас. Шаман предупредил, что времени на это будет в обрез.
– Кого ты должен убить?
– Гонбера.
Голос прозвучал тихо и хрипло, Рис все равно что спал с открытыми глазами.
– В чем состоит твое предназначение?
– Убить Живодера.
– Почему ты должен это сделать?
– Я должен. Меня попросили. Мама с сестренкой и другие… Гонбера не должно быть. Я поклялся на крови Хенека.
– Кто ты?
– Предатель и убийца.
Он и в этот раз ответил без запинки, хотя бледное узкое лицо болезненно скривилось.
– Кого ты предал?
– Людей, которые мне доверились… Их было много… Я сначала обещал им помочь.
– В этой жизни?
– Нет. Какая разница…
– Кто такой парень, которого ты больше всех боишься?
– Его я тоже предал и убил. От него остался один взгляд, а он все равно смотрел на меня и хотел отомстить.
Огонек в плошке затрепетал, вот-вот угаснет.
– Он преследует тебя, как призрак?
– Нет. Его нет рядом, он где-то далеко… Но мы когда-нибудь встретимся.
На Риса было страшно смотреть. «Черпак истины» не причиняет боли – во всяком случае, не должен, – но мальчишку корчило, как будто ему иголки под ноги загоняли. Тибора это еще больше разозлило: тоже мне, лиходей выискался… Нельзя давать волю совести, особенно если речь идет о таких зыбких материях, как прошлые воплощения. Чтобы напоследок более-менее привести паршивца в чувство, он сменил тему:
– Где находится город Танцующих Огней?
– Далеко и не скоро.
– Гм… Далеко отсюда, это понятно. А что означает вторая часть твоего ответа?
– Не скоро от сейчас.
Огонек погас раньше, чем Тибор успел спросить, что он имеет в виду.
Сделал знак Мунсыреху – тот вскинул чешуйчатую лапищу, описал в воздухе круг в обратную сторону и ухватил за плечо обмякшего Риса, который чуть не свалился со стула.
Когда Тибор поднялся наверх и остановился возле пыльного окна, закат все еще был на месте. Времени прошло совсем немного, и за этот коротенький промежуток он успел убедиться в собственной вменяемости. Приятное открытие: на него не дурь напала, а сработало чутье на выгоду. Что такое десять тысяч рафлингов по сравнению с тем суммарным вознаграждением, которое сулят за голову Гонбера правители других стран и прочие влиятельные персоны, неподвластные герцогу Эонхийскому с принцессой Лормой? До сих пор никому не удалось расправиться с Живодером, однако… Неуязвимых нет. И в легендах, и в старых хрониках встречаются примеры, когда над кем-либо непобедимым одерживал верх слабейший, предназначенный  для этой победы. Неспроста ведь Лорма засуетилась. Видимо, Рис представляет для Гонбера смертельную угрозу, и ее заботливое высочество ни перед чем не остановится, чтобы защитить своего любимчика.
Тибор ухмыльнулся: он в здравом уме и не испытывает никаких странных побуждений. Он всего лишь держит нос по ветру, как и полагается представителю его ремесла.
В подвале скрипнула дверь. По лестнице тяжело поднимался Мунсырех.
– Как он себя чувствует?
– Спит. Завтра будет в порядке.
– Тогда готовь на завтра все, что нужно для этой хренотени с сердцем.

Исторгающий круг дал о себе знать под утро, в час, когда тебя или добивает бессонница, или удерживают в дремотном плену омуты сновидений.
Венуста, накануне перепившая канфы двойной крепости, уснуть не могла и, уловив отголосок сработавшего заклинания, уселась на постели.
Тишина. Никого и ничего. Если кто-то и пытался пробраться в дом, он уже не здесь, а там, куда его отправил Сортирный круг.
Надеюсь, это был не почтальон, с тихой оторопью подумала Венуста, и тут же досадливо вздохнула. Дура. Умная, но дура. Курьер из «Быстрее пса» не пришел бы в такое время и тем более не полез бы в жилище волшебницы тихой сапой, как злоумышленник.
Остатки беспокойства по этому поводу сошли на нет после полудня, когда и впрямь появился служащий почтовой конторы с долгожданным ответом. Голубь с письмом прилетел с севера, из Вазебры. Рен все поняла и отправляется в путь на каботажной шхуне «Игривая рыба». Хвала Милосердной Тавше и всем остальным!
Вечером она пошла на кухню удостовериться, что новая прислуга не вздумала оставить немытую посуду на утро, но, услышав болтовню девушек, затаилась, как тень, в полутемном изразцовом коридорчике.
– …У меня братец двоюродный служит золотарем, а обедает он обыкновенно в «Битом кувшине», я туда забежала, чтоб он матушке с тетушкой булочек с повидлом передал, и вот он рассказывал честному народу, что на свете-то делается… Повез он, значит, сегодня утром всяко-разное говно к выгребной яме за Белой стеной, а оттуда, глядь, кто-то лезет, с макушки до пят в говне, одни глаза белеют. Братец перепугался и давай орать, от ворот стражники набежали. Думали, пьянь какая или демон, а это Гонбер! Ничего не сказал, на речку пошел мыться, вот страсти-то какие творятся…
У Венусты перехватило дыхание, а потом она бесшумно удалилась, даже о ревизии немытых чашек забыла. Не зря старалась… И насчет отъезда решила правильно. Придется удвоить бдительность и постоянно держать в боевой готовности сторожевые и защитные чары, сколько бы сил это ни отнимало. Вряд ли Живодер стал добрее после купания в выгребной яме.

Опять было что-то важное… Точно, было, но теперь нипочем не вспомнить, что это. Словно детский кошмар, который выглядывает из темного угла только в те моменты, когда смотришь в другую сторону.
Осталось ощущение позорной катастрофы и смутная картинка: растрескавшиеся, покрытые копотью каменные колонны посреди серого марева. Их всего три или четыре, одна покосилась. Эти колонны казались Рису невыразимо страшными. Надо вспомнить, где он мог их видеть.
– Что я вчера вам сказал?
Тибор хмыкнул.
– Что ты собираешься убить Гонбера.
– А еще?
– Нес ерунду.
– Не может быть. Человек, к которому применили «черпак истины», не может нести ерунду.
– Далеко и не скоро – что это значит?
– Не знаю.
– Вот и я тоже не знаю. Пошли.
Пока они разговаривали, один из троллей отомкнул замки на кандалах, и Рис, наконец-то освобожденный от цепей, вышел, пошатываясь, в коридор. Тибор втолкнул его в другую дверь.
Здесь было светлее, по стенам висело не меньше дюжины масляных ламп. На стуле сидел голый по пояс парень – руки завернуты назад, голова свесилась на грудь, то ли спит, то ли без сознания. Риса усадили на соседний стул, но связывать не стали.
– Смотри сюда, – Мунсырех указал на низкий столик у стены, там стояли две статуэтки, глиняная плошка, украшенная гравировкой открытая шкатулка, и лежал мясницкий топорик. – Молись этим богам, проси у них милости и удачи.
– Что вы ходите сделать? – произнес Рис враз пересохшими губами.
– Твое дело не спрашивать, а молиться, – сумрачно отозвался Тибор.
Шаман затянул песню, низкое утробное рычание в заунывном ритме, и начал приплясывать на месте, тяжело топая, его сизое чешуйчатое пузо колыхалось в такт выкрикам, многочисленные сережки в ушах дрожали и поблескивали. Рис смотрел на бронзовые статуэтки – Акетис, бог смерти и круговорота, Ланки, бог ловких обманщиков, странная пара – но взгляд поневоле цеплялся за топорик. Что они затеяли?
Тибор взял его руку, завернул рукав и полоснул ножом, а тролль, не переставая завывать, поднес плошку. Боль была не сильная, но голова все сильнее кружилась, и кожа покрылась мурашками. Кто-то придерживал его сзади за плечи, не позволяя свалиться на пол – похоже, еще один тролль.
Наконец шаман осторожно поставил посудину, до краев полную темной венозной крови, на стол рядом со шкатулкой. Тибор тут же перетянул шнурком руку Риса выше локтя и ловко забинтовал рану, после чего ударил его по щеке.
– Ты нам нужен вменяемый, так что погоди с обмороком.
Его мутило то ли от потери крови, то ли от страха, то ли от рокочущего речитатива Мунсыреха. Желтый свет масляных ламп отражался в темно-красной жидкости и в лезвии топорика. Не умолкая, шаман обмакнул палец в плошку и кровью Риса начертил на груди у бесчувственного парня какой-то знак. Вслед за этим Тибор схватил пленника за волосы, отогнул голову назад и одним движением перерезал горло. Тот издал булькающий звук, но так и не очнулся.
Пение перешло в рев, от которого закладывало уши. С неожиданным для такой дородной туши проворством Мунсырех схватил со стола топорик. В этот момент ошалевший от ужаса Рис не выдержал и закричал, пытаясь вырваться из вцепившихся, словно клещи, тролльих лап.

Ланки, ухмыляющийся бог обманщиков, явил свою милость: когда Тибор завернул на Храмовый рынок, Шостас Падальщик был тут как тут. И, конечно, он сразу признал собрата по ремеслу, ведь на этот раз Тибор не прятался под личиной.
Падальщик не мог не заметить, что выглядит коллега весьма прилично: одет, как дворянин, отменно выбрит, длинные черные с проседью волосы пристойно расчесаны, «драконьи» сапоги начищены – в таком виде не зазорно нанести визит хотя бы самым высокопоставленным господам. Намотав это на ус, Шостас двинулся следом за Тибором.
Тот откровенно торопился, однако завернул в лавку Ханупа и приценился к старинному кинжалу с червленым по золотому фону узором на выщербленном клинке. Ритуальное это оружие или просто вычурная игрушка, никто не знал, но Тибор разглядывал антикварный нож с плохо скрываемым интересом, и обрадованный Хануп заломил цену вчетверо выше прежней.
– Хорошо, – невозмутимо отозвался Тибор. – По рукам. Придержите его до вечера, я зайду через несколько часов.
Судя по выражению одутловатой физиономии, Хануп призадумался: уж не продешевил ли? Похоже, вещица более ценная, чем он предполагал, покупатель наверняка разнюхал что-то любопытное… Зато у Падальщика исчезли последние сомнения: удачливый коллега выполнил заказ и направляется за гонораром – ага, нам только этого и надо!
Упырьи Норы. Несколько кварталов опасных развалин, давно уже необитаемых. Порой сюда наведывались маги, преследующие свои специфические цели, а бывало, кто-нибудь не шибко дружный с головой заворачивал на свой страх и риск, чтобы срезать путь. Под землей тут сплошные полости и промоины, и лет шестьдесят назад часть домов попросту провалилась. Те, кто уцелел, перебрались на жительство в другие районы, им даже выплатили из казны небольшое пособие от герцогских щедрот. Дурное место огородили забором, и забор этот стоял щербатый, как гребень, в котором половина зубьев выломана от долгого употребления.
Изображая крайнюю спешку, Тибор протиснулся в первый попавшийся лаз, подобрав плащ, чтобы не зацепился. Упадочно живописные городские буераки. Царство слякоти, ледяных луж, покосившихся строений и провалов – одни почти доверху завалены обломками, другие щерятся разверстыми прорвами, в их темноватой глубине виднеется что-то неразличимое. Кое-где над ямами сооружены мостики из мокрых серых досок. Все это выглядит, как негостеприимное морское дно, обнажившееся при отливе, и не хочется задерживаться здесь надолго – вдруг вода вернется и застигнет тебя врасплох?
Хлюпая по вязкому месиву, Тибор обогнул остатки дома с непримиримо торчащей кирпичной трубой и ступил на не внушающий доверия мостик. Снизу, из ямины, тянуло гнилью и сточными водами, за развалинами чавкали шаги преследователя. Хмурое небо с отвращением смотрело на затевающуюся среди грязных поломанных декораций человеческую драму.
Шостас держал взведенный арбалет – одна из тех миниатюрных штучек, которые так удобно прятать под полой или за пазухой.
– Погляди на это! – Тибор показал ему небольшую шкатулку из тусклого металла, испещренную гравированными рунами. – Выстрелишь – и дорогой товар полетит на дно. Здесь далеко, не достанешь.
– Кидай сюда, – Падальщик осклабился, наконец-то пробил его час. – Тебе некуда деваться.
– Ты же меня живьем не отпустишь.
– Уйдешь целый, если отдашь товар.
– Положи арбалет на землю и отойди подальше.
– Шутишь? – ухмыльнулся Шостас. – Я же тебя знаю.
– Оно здесь, – Тибор тоже ухмыльнулся и потряс шкатулкой, внутри влажно шлепнуло. – Стреляй – и награда пропала. Ты ведь даже труп предъявить не сможешь, ты не знаешь, где я его спрятал. Потратишь болт и ничего взамен не получишь, так не лучше ли нам разойтись по-хорошему? А я тебе потом бочонок доброго пива поставлю.
– Нет, – ухмылка Шостаса стала шире, даже массивный подбородок, покрытый грязновато-белесой щетиной, казалось, расплылся, внося свою лепту в ехидную гримасу. – Без тебя этот поганый мир будет чуток получше. Но если отдашь мне шкатулку с потрохами, так и быть, поживешь еще.
Он не собирался оставлять коллегу в живых, но тому полагалось ухватиться за последний шанс. Оправдывая ожидания Падальщика, Тибор ожесточенно скривился и процедил:
– Клади арбалет. Тогда я брошу тебе шкатулку, а дальше – кому из нас повезет. Поединок по правилам, согласен? Иначе выкину потроха в яму, чтоб никому не достались.
– Ладно, – с недобрым азартом прищурился Шостас. – Давай!
Не спуская глаз с конкурента, он пристроил свое оружие на обломке доски, с нарочитым кряхтением выпрямился. Тибор швырнул ему под ноги шкатулку, резко присел, словно собираясь выхватить из сапога метательный нож, но поскользнулся, потерял равновесие и свалился с мостика.
Извернувшись в падении, как площадной акробат, он ухватился за веревочную сетку, свисающую из отверстия в глинисто-щебневой стене ямы. Сразу же его сгребла за одежду могучая лапа и одним рывком втащила внутрь, а вниз полетела набитая соломой кукла в человеческий рост, состряпанная на скорую руку, но закутанная в такой же, как у Тибора, плащ и в дорогом черном парике, для верности приклеенном.
Глухой удар о далекое дно. Шостас, заглянув через край, остался доволен. Ощупал спрятанную за пазухой шкатулку, чтобы убедиться, что это не счастливый сон, и отправился во дворец за наградой.
После того как он ушел, Тибор и страховавший его тролль выбрались через подземный ход в подвал ближайшей развалины и оттуда наружу. Мокрые, непотребно перемазанные глиной, но тоже довольные. Тролль с непосредственностью дикаря радовался веселому приключению, а Тибор поздравил себя с тем, что теперь можно будет сорвать по-настоящему знатный куш, по сравнению с которым десять тысяч рафлингов ее высочества – ерунда на один зуб.

Речной порт бурлил, как закипевшая похлебка с бултыхающимися кусочками цветного перца, жареного лука, осетрины и зелени. В такой сутолоке охотнику проще поймать жертву, но и защищаться тоже проще – если ты маг, изучивший различные способы сокрытия и обороны. Венусту понесло в порт из опасения, что Рен могут перехватить по дороге. Пригласят под любым предлогом во дворец, и все будет честь по чести: герцог Эонхийский пожелал побеседовать с героиней Темхейского перевала, почему бы и нет? Аудиенция с выпивкой затянется до полуночи, а тем временем принцессин фаворит, утешенный, обласканный и отмытый от нечистот, попытается добраться до своей врагини… Нет уж, господа живодеры, не на дуру напали.
Отправив двух слуг на пристань, Венуста заняла стратегически выгодную позицию на втором этаже трактира «Чайкин домик». Из окна открывался вид, напоминающий полотна Тенардаля: зеленовато-серая ширь Анвы, корабли, лодки, люди, телеги, собаки, белые мазки облаков и птиц, толпа зевак у дальнего причала.
Поддавшись любопытству, она вынула из сумки сафьяновый футляр, достала черную с серебром подзорную трубу и навела на столпотворение. К причалу пришвартовано какое-то судно, похожее на плот с перилами и хижиной посередине, больше ничего не разберешь. Или утопленника вытащили, или чудо-рыбу поймали, а народ глазеет, как на явление Тейзурга в демоническом облике.
На сморщенной переливчатой воде покачивались серые утицы и речные чайки. Гребное суденышко тащило на буксире длинную баржу. Из-за излучины показался парусник с носовой фигурой в виде вставшего на задние лапы сурка.
Венуста с легким вздохом убрала оптическую игрушку в футляр. Из послания, доставленного вторым голубем, следовало, что шхуну надо ждать сегодня ближе к полудню. Подождем.
Заказав еще одну чашку канфы со сладкими специями, она принялась исподтишка разглядывать посетителей за соседними столиками. Тех было немного, на второй этаж «Чайкиного домика» пускают только благородную публику. Но до чего же все тут запущено, несмотря на неоспоримое благородство… Венуста оценивала их с профессиональной точки зрения: что бы она сотворила, пожелай эти господа обратиться к ней за помощью.
Худосочная дама неопределенных лет, похожая то ли на засушенный голенастый цветок, то ли на ученую цаплю. Тавше Милосердная, ведь сама она обладала всеми задатками, чтобы стать такой же… Худшая из вероятностей – к счастью, не состоявшаяся. Убрать с носа папиллому, сделать волосы погуще, согнать со щек желтизну, заодно объяснить, что бледно-зеленое – злейший враг, надо носить вишневое или коричневое.
Провинциальный папенька с двумя дочками на выданье. Бр-р… Мордашки у девиц миловидные, но кто же учил их делать макияж: в этом виде они похожи не на изысканных светских львиц, как, верно, думают, а на второсортных куртизанок. Шлюха первого сорта с такой размалевкой на людях не покажется, это сразу собьет ей цену. А папеньку избавить от излишков жира, а то глаз не видно, и щеки того и гляди лопнут. И побрить, свин с жиденькой бороденкой – это куда отвратительней, чем такой же свин без бороды. И всех троих научить вести себя за столом, вульгарнейшая семейка.
Кто у нас дальше? Малнийские дворяне в традиционных одеяниях: темное, строгое, прямого покроя, наглухо застегнутое. Изгнанники. В Малне после очередного переворота опять заправляет Великий Трибунал Равных, старая знать объявлена вне закона. Мужчину Венуста нашла привлекательным: крепкий, осанистый, лицо жесткое, но черты довольно правильные, и глаза с шальными искорками. И манеры пристойные, не то что у трех поросят.
Малниец уговаривал свою спутницу что-нибудь съесть, но его мягкий и властный голос, от которого у Венусты пробежали по спине приятные мурашки, на девчонку не действовал. Та ничего не хотела – ни мясного бульона, ни гречневых лепешек, ни бифштекса с кровью, ни свежевыжатого гранатового сока. Гм, вот ее самым первым делом надо бы откормить… Лет пятнадцать-семнадцать. Не красавица, хотя глаза чудо как хороши. Лоб прикрывает выступающая из-под платка туффа – головной убор незамужних малнийских дворянок: полоска твердой кожи, обтянутая черным бархатом и расшитая стеклярусом. Возле висков к туффе прикреплены парные подвески с красными и синими кристаллами. Волосы и шея упрятаны под темным платком. Бледные как мел впалые щеки, бескровные губы. Судя по ее виду и по ассортименту кушаний, которые с невознагражденным упорством предлагает ей кавалер, у девочки малокровие.
Венуста поймала себя на том, что до неприличия засмотрелась на эту болезненную дурнушку. Пожалуй, с ней было бы интересно поработать: это нечто, из которого можно сделать что-то. Есть в ней какой-то колдовской шарм… Но прежде всего пришлось бы объяснить бедняжке, что на свете существуют, хвала Тавше, такие полезные вещи, как губная помада.
Малниец вскользь взглянул на чародейку, без всякого выражения, как будто его притягивало окно с белесым небом и скупым на тепло солнцем, однако Венуста ощутила угрозу. Он засек ее внимание, и это ему не понравилось. Вот невежа – реагировать на даму, которая сочла тебя интригующим, как на разбойника с кистенем!
Потом ей подумалось: неизвестно, что этой паре пришлось пережить на родине, вдруг их преследуют «курьеры смерти», посланные Великим Трибуналом Равных, тогда подозрительность понятна и простительна. Она ведь и сама находится в похожем положении, и она, благодарение Тавше, волшебница, а эти двое – нет. Впрочем, подвески у малокровной дворяночки определенно зачарованные: обереги и что-то еще, что-то, сбивающее с толку.
Венуста перевела взгляд на богато одетых купцов за соседним столиком. Из того, что сидит слева, получился бы импозантный кавалер, если убрать оспины и подстричь бороду, а правый безнадежен. Разве что привести в порядок набрякший красный нос, за хороший гонорар, разумеется.
Немолодая супружеская чета. Его избавить от лысины, ее – от лишнего подбородка, растянутых мешков под глазами и розовых бантиков, превративших несчастную матрону в карикатуру на самое себя.
Папенька с хихикающими дочками-невестами снялись с места и повалили к выходу. Дверь за собой не придержали, и на столе осталась помойка: ошметки раздавленных яиц, шарики из хлебного мякиша, кучки тушеной капусты, сарделечьи шкурки, словно из всего этого сооружали миниатюрную модель арены боевых действий.
Неодобрительно прищурившись вслед невежам, Венуста выстроила в ряд три чашки из-под канфы, с удовольствием на это посмотрела, повесила на руку бархатную сумку с вышитыми лилиями и тоже плывущей походкой направилась к двери. Погода сегодня приятная, сначала она прогуляется по мощенному брусчаткой тротуару вдоль ярко раскрашенных купеческих контор, потом, чтобы скоротать время, спустится на причал, посмотрит, как мускулистые грузчики таскают по сходням бочонки и мешки…
– Стойте! Не уходите отсюда!
Удивленная, Венуста обернулась.
Девчонка из Малны привстала, мужчина грубо схватил ее за руку, заставляя сесть обратно.
– Не уходите, – простуженным голосом повторила малнийка, не обращая на него внимания. – Если вы пойдете сейчас, вы встретите свою смерть. Подождите здесь полосатую девушку с зеленым пером. Она позовет, куда надо. Если вы пойдете с ней к тем людям, смерть испугается и отступит.
Подвески покачивались, бросая красные и синие блики на бледные щеки.
На мгновение чародейку пробрал мороз. В любом случае, такими знамениями пренебрегать не стоит.
Малниец напоминал подобравшегося хищника.
– Хорошо, – подарив этому грубияну стервозную улыбочку самой высшей пробы, согласилась Венуста. – Я составлю вам компанию, но при одном условии: вы покушаете, даже если у вас нет аппетита. Надо заботиться о своем здоровье.
– Идет, ради вас покушаю, – девчонка ответила с легким смущением и в то же время с налетом кокетства, словно заигрывала с молодым человеком.
Чародейка присела на свободный стул, сохраняя светски невозмутимый вид, зато мужчина посмотрел на свою соотечественницу так, словно у него руки чесались влепить пощечину. Гм, действительно, такое поведение юной особы может шокировать, но, похоже, что девочка немного не в себе.
– Договорились. Бульон с лепешкой, потом бифштекс, потом сок. Вы должны съесть первое, второе и третье, – она перевела взгляд на неучтивого кавалера и, сменив теплую интонацию на сухую и строгую, представилась: – Венуста Лурлемот, Магия Красоты. С кем имею честь?
– Прошу прощения, госпожа, – тот наклонил голову. – Мартаци-Корнобти-Гжату сех Лажги, маншан феода Лажги, захваченного бунтовщиками. А это Лаута сеххи Натиби, моя невеста.
У Венусты сложилось впечатление, что этот Мартаци – язык сломаешь – сех Лажги, во-первых, слышал о ней и, во-вторых, как будто немного успокоился на ее счет, отнеся к разряду «не враг». Зато Лаута сеххи Натиби поперхнулась бульоном и дико закашлялась, а после выдавила:
– Я – твоя невеста?.. Ага, здрасьте… Ну давай, рискни, женись на мне!
В отличие от Мартаци, она говорила по-ругардийски без акцента.
– Мы изгнанники, госпожа, Лаута выросла в эмиграции и не получила того воспитания, которое приличествует малнийской дворянке.
Мягко говоря, хмыкнула про себя Венуста, но помогать ему не стала. Наоборот, подставила подножку:
– А вы, сударь, неужели до сих пор не поинтересовались, согласна ли девушка выйти за вас замуж?
– По малнийским обычаям решение о браке принимают старшие в роду, – учтиво, но твердо возразил благородный изгнанник, однако его невежливо перебили:
– Я не девушка.
– Милая, зачем же кричать об этом на весь трактир… – сконфуженно пробормотал Мартаци. – Прошу вас, госпожа, забудьте о том, что вы сейчас услышали. В Малне, если девица лишилась чести, ее запирают в покоях без еды и воды, пока не наступит смерть. Родственники Лауты не должны об этом узнать. Они основали в Ругарде собственное торговое предприятие и, в отличие от большинства наших соотечественников, не бедствуют, но в семейных делах придерживаются жестоких обычаев предков. Видите ли, Лаута попала в скверную историю, но если мы поженимся, она будет под защитой супруга, и тогда наказание ей не грозит.
«А ты урвешь богатое приданое», – добавила про себя Венуста. Что ж, для девчонки это и впрямь не худший вариант.
– Тогда позаботьтесь показать ее лекарю. У девочки малокровие. Мясо и гранатовый сок – это хорошо, но нужны еще и лекарства.
– Она не больна, – малниец понизил голос. – На нее напал упырь, с этого все и началось. Высосал изрядное количество крови и сделал остальное – вы понимаете, госпожа, что я имею в виду. Сех Натиби слишком закоснелые люди, чтобы счесть это смягчающим обстоятельством.
– Ужас, бедное дитя, – пожалела волшебница.
– Сказки надо рассказывать на ночь, а не за едой, – буркнула пострадавшая.
Она как раз принялась за бифштекс, и комментарий прозвучал невнятно.
– Лаута не помнит, что с ней случилось, – пояснил Мартаци. – Хотя, возможно, это и к лучшему.
Та дожевала кусок, взяла бокал с гранатовым соком и слегка улыбнулась бледными губами:
– Ваше здоровье, госпожа Венуста. Жаль, что это не вино, хотя ваше очарование опьяняет не хуже вина.
Смесь отчаянной застенчивости и неумелой развязности. Вряд ли упырь был первым… До него – какая-нибудь развратная подружка, начитавшаяся «Похождений Золотоглазого» или «Историй, рассказанных под шелест долгого дождя», стянутых из отцовской библиотеки. Самозваный жених влип в дурацкое положение, и поделом ему, но Венуста поддерживать эту рискованную игру не собиралась – репутации жалко.
– Дитя мое, запомните, не следует разговаривать с набитым ртом.
Узкая рука, затянутая в черную замшевую перчатку, прикоснулась к ее спрятанному под кружевами запястью.
– Вы гладиолус, да?
Венуста опешила. Ей нравилось думать о себе, как о гладиолусе, но вслух она говорила об этом разве что Рен, и то много лет назад, в детстве.
Синие и красные блики. Глаза цвета южных сумерек. Очень может быть, что Мартаци сех Лажги охотится не только за приданым, его манит волшебство, спрятанное в глазах у Лауты, а вот госпоже Лурлемот увлекаться противопоказано.
– Я польщена, но вы должны скушать бифштекс до конца, вам надо восстанавливать силы. И еще мне хотелось бы уточнить, откуда взялась эта смерть, которую я, по вашим словам, могла бы встретить, если бы вышла на улицу?
– Из выгребной ямы, – без запинки ответила малнийка, после чего, вопиющим образом нарушая правила хорошего тона, откусила от подцепленного вилкой бифштекса.
Венуста откинулась на спинку стула. Ей внезапно стало душно и тяжело. Стенные панели темного дерева, окна с видом на Анву и суетящийся порт, покрытые коричневым лаком столики, загадочная пара изгнанников, другие посетители, вычурный бронзовый якорь на стене – все это подернулось тошнотворной дымкой. Никаких чар, просто ее на мгновение одолела дурнота.
– Что-то серьезное? – поинтересовался Мартаци, глядевший на нее в упор.
– Пожалуй… На днях на меня было совершено покушение. Я это предвидела и оградила свой дом Исторгающим кругом, так что злоумышленник угодил в выгребные ямы за городом. Видимо, сейчас он где-то поблизости. Госпожа Лаута – волшебница?
– Она непонятно что такое.
Теперь малниец смотрел на чародейку с таким выражением, словно сложил в уме два и два – и получил четыре. Боги, и она, дура, только что призналась… Какой стыд… Хотя, непохоже, чтобы он осудил ее за применение столь вульгарного способа защиты. Скорее, наоборот, зауважал. Вероятно, слышал о последнем приключении Гонбера, сплетни в Эонхо расползаются быстро.
– Благодарю вас, – взяв себя в руки, выдавила улыбку Венуста (наверное, она сейчас такая же бледная, как обесчещенная кровососом Лаута). – Позвольте сделать вам маленький подарок.
Дотянувшись до своей сумки на соседнем стуле, она достала склянку с надписью выпуклыми буковками на посеребренной крышке: «Магия красоты» .
– Это губная помада по моему собственному рецепту. Цвет гранатового сока, вам пойдет. Пока дарованные природой краски не вернутся на ваше лицо…
Малнийцу это не понравилось. Кажется, опять отколола глупость.
Девчонка, впрочем, подарок не взяла:
– Спасибо, но губная помада мне нужна, как кошке зонтик. Главное, что вы не пошли навстречу смерти. Обязательно дождитесь тут полосатую девушку с зеленым пером.
– Дождусь. А кошке во время дождя зонтик очень бы пригодился.
– В лапах его не удержишь, проще убежать и где-нибудь спрятаться. Я бывшая кошка, поэтому знаю, о чем говорю.
Венуста не смогла бы сказать, шутка это, или кокетство, или проявление душевного расстройства. Да, девчонка определенно не в себе – из-за эпизода с упырем или все дело в темно-синих и винно-красных стекляшках, наполненных неведомой магией? Спрашивать, что это за безделушки, не стоит. Она и так сделала ошибку, попытавшись вручить подарок: малнийца такой жест не мог не насторожить. Поди объясни ему, что у нее просто сил нет смотреть на эти обескровленные, еле-еле розоватые губы.
Чародейка улыбнулась:
– Кошка – это ваша внутренняя суть, как мой гладиолус, или вам кажется, что вы были кошкой в прошлой жизни? У некоторых людей звериная натура, у других звериная видимость, – она подумала о трех поросятах, убравшихся, к великому счастью, из «Чайкиного домика», и взглянула на сех Лажги. – По-моему, ваш достойный кавалер по сути своей одинокий хищник, сильный и опасный. А вы – о да, безусловно кошка.
Болтая что попало, она осторожно «прощупывала» подвески. Малниец этого не мог заметить, он ведь не маг.
– Видимость и суть перепутаны, – уставившись на Венусту завораживающими темными очами, ответила Лаута. – Возьмите как пример хотя бы нас. Он считает, что он меня похитил, но это одна видимость. На самом деле он имел неосторожность предложить мне свою службу, и теперь нам друг от друга не отделаться. Лучше ничего мне не предлагайте, иначе вам придется выполнять обещание.
– Но мне бы хотелось отблагодарить вас за своевременное предупреждение, – Венусте показалось, что это будет правильно. – Раз уж от помады вы отказались, и совершенно напрасно…
– Тогда вы откроете для меня дверь, – малнийка странно и грустно улыбнулась, словно о чем-то жалела. – Ладно?
Волшебница в недоумении посмотрела на дверь зала, снабженную потускневшим медным колокольчиком.
– Не эту, – проследив за ее взглядом, возразила девушка. – Дверь наружу. Когда я об этом попрошу. Мне понадобится чья-нибудь помощь, кошки не умеют открывать двери.
– Смотря какая дверь и какая кошка. Бывают такие сообразительные – просунет лапу и подденет, если не заперто, или как начнет кидаться и в конце концов откроет…
Венуста говорила с нарочитым оживлением, хотя обреченная улыбка Лауты перевернула ей душу. И, похоже, не только ей. Судя по тени, мелькнувшей в волчьих глазах Мартаци сех Лажги, ему тоже стало не по себе.
– Господин Лажги, – в зал, тренькнув колокольчиком, ворвался парень в заношенной куртке с разлохмаченными галунами. – Судно готово, они ждут только вас!
– Пойдем, милая, – малниец поднялся и подал руку дворяночке.
– На два слова, сударь, – Венуста тоже встала. – Отойдем, я скажу вам кое-что любопытное.
Он последовал за ней, не выпуская из поля зрения выход, посыльного и свою девчонку.
– Я вас слушаю, госпожа.
– Когда в следующий раз встретите умельца, который зачаровал эти подвески, настучите ему по голове. Красные – обереги, синие – искажающие чары, это уловить нетрудно, во всяком случае, для опытного мага. Но здесь присутствует какой-то неясный фактор, который входит в резонанс с магией синих кристаллов. Думаю, дело в самой госпоже Лауте. Пусть она не волшебница, в ней есть неопределенная примесь волшебства, и когда оно соединяется с чарами синих стекол, получается эффект приворота, захватывающего всех в ближайшем радиусе. Представляете, какое веселое путешествие вас ожидает?
Никаких сомнений, представил. Да наверное, уже и почувствовать успел, а теперь ему еще и разложили все по полочкам, словно школяру-тугодуму. Так мог бы посмотреть грузчик, которому в придачу к одному тяжелому мешку взвалили на плечи еще и второй такой же. После скупого проблеска эмоций малниец поинтересовался:
– Насколько велик этот радиус, госпожа?
– Три-четыре шага. Вы сильно рискуете, если она снимет эти побрякушки?
– Смертельно рискуем. Оскорбленные в святых чувствах родственники, ищейки Трибунала Равных, упырь…
– Что ж, тогда не снимайте, пока не окажетесь подальше отсюда. На корабле постарайтесь никого к ней не подпускать.
– Благодарю вас, госпожа.
Он снял со спинки стула и набросил на девушку панаву – ажурную серую накидку мелкого плетения, малнийские дворянки и зажиточные горожанки кутаются в них, закрывая лицо, поверх остальных одеяний, когда выходят на улицу. Венуста убрала в сумку свой отвергнутый подарок. Сех Лажги с похоронной миной и бывшая кошка поклонились ей.
– Прощайте, счастливого пути, – благосклонно кивнула чародейка.
– До свидания, – возразила Лаута. – Еще встретимся.
Ее глаза мерцали сквозь паутинчатую вуаль, словно две темных звезды.
Венуста подумала: будь я мужчиной, она бы вскружила мне голову, а будь она моей клиенткой, я бы сделала из этого некрасивого ребенка роковую женщину на зависть всем остальным, это был бы шедевр!
Вернувшись за столик, подозвала служанку, заказала четвертую чашку канфы и творожное печенье, посыпанное сахарной пудрой. Даже если «Игривая рыба» задерживается, она дождется здесь полосатую девушку с зеленым пером.
«Рыба» оказалась легка на помине – проглядела ее, пока общалась с малнийцами. Печенье еще не закончилось, когда с причала примчался слуга с известием: госпожа Ренарна приехала и сошла с корабля.
– Пригласи ее сюда, – велела чародейка.
Пока не появилась полосатая девушка, из «Чайкиного домика» ни ногой.
Хвала Милосердной Тавше, Рен в этот раз выглядела не так вульгарно, как можно было опасаться. Штаны и мужские шнурованные сапоги, без этого никак, но поверх штанов надета придуманная Венустой юбка длиной до середины голени, черная с золотой вышивкой по подолу, с боковыми разрезами – и махать ногами не мешает, и худо-бедно указывает на половую принадлежность. Куртка усеяна бронзовыми заклепками, кое-где нашиты заплаты. На поясе пара ножей, подлиннее и покороче. Волосы заплетены в косу, черно-рыжая тигровая челка. Глаза смеются.
Поставив у стены объемистый заплечный мешок с притороченным сбоку зачехленным мечом, она обняла шагнувшую навстречу Венусту. Молодой слуга пристроил рядом еще один такой же мешок и отступил, потрясенно разинув рот. Возле двери переминался с ноги на ногу второй, так и не сумевший отобрать у дамы багаж.
Расцепившись, подруги уселись за столик. Около них топтался курьер из «Быстрее пса», разыскавший Ренарну в Вазебре и вернувшийся в Эонхо вместе с ней. Чародейка вручила ему кошелек с сотней рафлингов – королевские чаевые. Своим слугам она тоже дала денег, чтобы пообедали в нижнем зале.
– Тут найдется что-нибудь съедобное? – поинтересовалась воительница.
– Бульон, рыбный суп, бифштексы, телячьи сардельки, балык, тушеные овощи и грибы, гречневые и пшеничные лепешки, – перечислила подскочившая служанка.
– Два бифштекса с гарниром и кружку пива.
Когда девушка отошла, Ренарна спросила:
– Вен, что стряслось?
Волшебница шевельнула пальцами – чары «плеск дождя», теперь никто не разберет, о чем идет речь.
– Гонбер. Была попытка с ним покончить, я тоже участвовала.
Изложив подробности, она виновато добавила:
– Прости, что я тебя выдернула. Я перепугалась, давно уже не знала такого страха.
– Правильно сделала. Если бы эта дрянь причинила тебе вред, – Рен начертила пальцем на деревянной столешнице отводящий знак, Венуста сделала то же самое, – я бы примчалась в Эонхо разбираться и мстить. А сейчас я, приехав сюда, застала тебя живой, так что все замечательно.
– Я опасалась, что тебя попытаются увести по дороге от причала. Ничего такого не было?
– Без приключений, не считая того, что какая-то сумасшедшая девчонка бросилась мне на шею. Чуть не ударила дурочку, у меня же рефлексы. Она бормотала, что мы с ней из одного города и обязательно должны туда вернуться. Потом ее злобный кавалер оторвал от меня свое зареванное счастье и поволок дальше. Она обозналась, я не встречала ее в Набужде. Тем более, это малнийцы, у нас их, кажется, отродясь не было.
– Малнийцы? Недурной собой мужчина лет сорока и бледная, как лежалый снег, тоненькая дворяночка?
– Да, кажется, бледная. Она была под вуалью – знаешь, вроде сетки. Кто это?
– Одна кошка без зонтика, – фыркнула Венуста.
– Кто-кто?!
– Если ты заметила, под вуалью у нее туффа с двумя подвесками, это не просто бижутерия. Искажающие чары, поэтому она ведет себя, как сумасшедшая, и болтает белиберду.
– Что за чары такие? Зачем?
Служанка водрузила перед ними поднос с тарелками и большой глиняной кружкой.
– Не помнишь? Мы это проходили.
– Значит, меня выгнали раньше, чем вы это проходили.
Рен не стала подражать дикарям из Ухмырьих гор и взялась за столовые приборы. Может, когда захочет… Еще раз мысленно возблагодарив богов, Венуста пустилась в объяснения:
– Эти чары – абсолютная защита от любой поисковой магии, даже самой мощной. Человек, находящийся под их покровом, словно исчезает из мира. Но используются они крайне редко, потому что дают малоприятный побочный эффект: на то время, пока они действуют, зачарованный становится буквально невменяемым. Как будто сама личность распадается на фрагменты, и они перемешиваются, что-то пропадает из поля зрения, что-то выплывает из омута прошлых рождений, иногда эти кусочки складываются в совершенно невероятные сочетания. Отсюда и безотказность искажающих чар: невозможно найти то, чего нет. Пока человек под их воздействием, за ним должен присматривать кто-нибудь находчивый и хладнокровный. Наша знакомая призналась перед всей честной публикой, что она уже не девушка и вообще бывшая кошка. Смех смехом, но такое поведение типично для тех, на кого навели эти чары. А тут еще и случай исключительный: девочка не волшебница, но обладает какой-то непонятной магией, и в результате наложения возникает эффект приворота.
– Мужику, который ее сопровождает, не позавидуешь.
– Я уже просветила его, по доброте душевной. По-моему, он остался не в восторге. Рен, не мужику, а кавалеру. Нахваталась у походного костра от наемников…
– Больше не буду, – Рен подмигнула. – Пока у тебя в гостях, не буду.
– И на том спасибо, – проворчала Венуста. – Ты сейчас без оруженосца?
– С последним рассталась три месяца назад, новый еще не появился.
– Давно хотела спросить, ты какую-нибудь отчаянную девицу взять под крыло не пробовала?
– Нет, – отрезала Рен. – И пробовать не собираюсь. Вдруг потом окажется, что девочка обманулась, и мне придется нянчиться с обиженным ребенком, который представлял себе все это по книжкам и балладам совсем не так? И хорошо, если нянчиться, а не хоронить. Вдобавок, особенности среды… Ты знаешь о моем наплевательском отношении к так называемой женской чести. Я давно решила, что моя личная честь находится выше пояса. И к тому же всем известно, что я берсерк, это снимает многие щекотливые вопросы. В общем, если я сманю на приключения какую-нибудь наивную девчонку и она плохо кончит, никогда себе этого не прощу.
– Хм, тебе можно так жить, а другим нельзя?
– Я сделала сознательный выбор, – пожала плечами воительница. – Если хочешь, я для такой жизни создана. А брать на себя ответственность за чужие ошибки не хочу, это слишком тяжелый груз. Мне в спутники нужен парень, но ничего подходящего пока не попалось.
– А потом пошлешь его на все четыре стороны. Тебе невозможно угодить, неужели все дожидаешься принца на белом коне и в пурпурном плаще?
– Принц, как ты знаешь, у меня уже был. Правда, не на белом коне, а на кляче, и не в пурпурном плаще, а в отрепьях с плеча хозяина фазенды, но это не суть: настоящий принц – он и на скотном дворе принц. Он был славным парнем, пока не начал ревновать меня к каждому дорожному столбу. Я давно о нем не слышала.
– А с тем старым оружейником из Окреша ты, по крайней мере, больше не встречаешься?
– В начале весны его навестила, перед Вазеброй. Потрясающе провели время.
– О, Тавше… – Венуста с сокрушенным вздохом закатила глаза. – Старый, уродливый, неотесанный кузнец, который согласился выполнить твой заказ вне очереди, если ты с ним переспишь! Рен, зачем тебе этот ужас?
– Это не ужас, а мужчина, которому не стыдно отдаться. Ага, неотесанный, грубый, но в его чувствах нет ничего оскорбительного. Мне попадалось до кучи субчиков самой разной сословной принадлежности, у которых плотские желания намертво склеены со всякой дрянью: унизить, показать свое превосходство, не отстать от приятелей, выместить на подвернувшейся девке обиду за то, что прежняя возлюбленная обманула, и прочее из того же отстойника. Такие кавалеры будят во мне берсерка. А у кузнеца из Окреша – чистейшая звериная похоть без никаких дерьмовых примесей. Так волк хочет волчицу или лось лосиху, в этом нет ничего позорного.
– Надеюсь, ты эту связь не афишируешь, – взяв двумя пальцами полумесяц творожного печенья, неодобрительно произнесла волшебница. – Впрочем, если послушать баллады, которые о тебе распевают по кабакам, все твои любовные тайны давно стали народным достоянием.
– И еще в десять раз сверх того, – подтвердила Ренарна. Она уже расправилась с обедом, которого Венусте хватило бы на два раза, и задумчиво теребила кончик толстой черной косы, переброшенной через плечо. – Вен, что значит «огонь не может сгореть в огне»? Какой в этом может быть смысл?
– Буквальный, я думаю… А в чем дело?
– Перед тем как до меня добрался твой курьер, мы – то есть команда лихих ребят, которым хорошо платят – разнесли на западе Вазебры гнездовье ухмыров. Потом подались на побережье, в Инсадаг, и там загуляли. С нами была одна вазебрийская ведьма, ее зовут Осуну. Мы послали оборзевших мужиков к демонам и шлюхам, а сами отправились к ней домой. Осуну угощала меня своими настойками на северных ягодах, потом стала ворожить на суженого в будущих жизнях. Мы хор-р-рошие были, она предложила: выбирай, на кого погадаем – на Унбарха или на Тейзурга? Естественно, я выбрала Золотоглазого, потому что он гадюка на три четверти, а Унбарх – с макушки до пят, со всеми потрохами. В общем, выпало, что быть мне рано или поздно любовницей Тейзурга. Осуну раскидывала при лунном свете гадальные пластинки, вырезанные из кости однорогого лунного демона, которые нашла в развалинах древнего храма Лухинь, и те сами собой мерцали зеленым, голубым, лиловым. Повеселились мы с этой ворожбой, а потом разложили во дворе костер из старой мебели, которую Осуну давно собиралась выкинуть, и начали вокруг него плясать – кто быстрей разденется во время пляски…
– И много выжрали, две дуры? – звенящим от злости голосом перебила Венуста.
– Мы были пьяные, но кто бы к нам сунулся – ведьма, которую весь город знает, и берсерк. Даже соседи Осуну, которых мы разбудили, ничего не швыряли в нас через забор.
– А надо было! Я бы швырнула чем-нибудь потяжелее, и в одну, и в другую. Везет мне сегодня на сбрендивших кошек… Разве сама не понимаешь, что вы сделали? Заякорили вероятность! Надо было додуматься – ворожить на пластинках из костей однорогого лунного демона, да еще при лунном свете… Будущее – бесконечное множество нитей, расходящихся в разные стороны, оно существует и в то же время не существует, и вы напоили силой одну из этих бесчисленных нитей – словно стебелек, который выделяют среди других и ставят в воду. Ужас, как, наверное, икалось в ту ночь Тейзургу, где бы он ни находился!
– Это была просто игра. Нам с Тейзургом никогда не встретиться, он же, по всем свидетельствам, ушел в какой-то немыслимо далекий мир. И не представляю, что бы мы с ним друг в друге нашли.
– Что нашла бы в нем ты – здесь и представлять нечего: показал бы он тебе издали какой-нибудь особенный меч, или арбалет, или мелкую метательную пакость, и ты бы сразу к нему побежала, на ходу задирая юбку. Тебя же только помани оружием, как ребенка новой игрушкой! А что нашел бы в тебе он, тоже можно не ломать голову. Рен, ты похожа на лес, на море, на цветущую степь… На ураган, когда тебя охватывает боевое безумие. Золотоглазый оценил бы. Он и впрямь был той еще гадюкой, я ведь читала в Кариштоме его мемуары, но он умел видеть и отличать то, что не имеет цены. Может быть, только поэтому он не стал гадюкой законченной, как Унбарх. Но вы с этой дурехой Осуну наварили каши… Хорошо, если растревоженные вами вероятности постепенно сойдут на нет, а если когда-нибудь придется расхлебывать?
– Расхлебаю. Подожди, я еще главного не рассказала. Пляшем мы у этого костра из поломанных комодов, пляшем, и вдруг она остановилась, закрыла глаза, и я тоже остановилась. Пламя трещит, вокруг холодная лунная тишина, Осуну поднимает зачерненные углем веки и печально так говорит: «Не плачь. Огонь не может сгореть в огне». Наутро, когда мы протрезвели, я так и не добилась, что она имела в виду, потому что она этого не помнила. А мне ее слова душу перевернули. Вен, я редко плачу, и никогда – из-за пустяков. Если это предсказание, мне придется кого-то оплакивать. Я перепугалась, когда появился твой курьер, и сразу рванула сюда, но ты не огонь, это не твоя стихия. Ты, скорее, вода. Значит, кто-то еще.
– Это не такое уж плохое предсказание, смотри: не плачь, не может сгореть – то есть дело обстоит не так плохо, как тебе показалось.
– Хотелось бы надеяться, – согласилась Рен, хотя видно было, что пророчество пьяной ведьмы запало ей в душу и не скоро отпустит.
Потом, ухмыльнувшись, привстала, протянула руку… Волосы Венусты, скрученные в аккуратный узел, шелковой волной скользнули по шее, рассыпались по плечам.
– Это еще что такое? – Рен вертела в пальцах стилет в серебряных ножнах, с меняющим цвет александритом на конце рукоятки.
– Это для самообороны. Ты мне прическу испортила!
– Вен, ты и вправду умеешь этим убивать?
– Нет, но в моем положении с кинжалом как-то спокойней.
– О Золотоглазый, мой суженый…
– Не говори так, накличешь, – сердито оборвала ее Венуста. – Уже накликала, так хотя бы не усугубляй, а то либо он за тобой придет, либо тебя к нему рано или поздно зашвырнет.
– А ты не втыкай в свою прическу гостинцы для неприятеля. Вен, я говорю на полном серьезе. Никогда не носи с собой оружие, которое не сможешь пустить в ход. Во-первых, тебе от него никакого проку, во-вторых, его могут отобрать и использовать против тебя. Ты же чародейка, вот и применяй магию, а этот красивый стилет повесь дома на стенку или убери в шкаф.
– Ладно, только сейчас дай его сюда, мне нечем заколоть волосы.
– Тебе и так хорошо.
– Рен, отдай!
Звук открывающейся двери, короткое звяканье колокольчика и радостный девичий возглас:
– Добрый день, госпожа Венуста, здравствуйте! Как хорошо, что я вас застала…
Она сидела вполоборота к двери и не видела вошедшую, но по голосу узнала Марьесу, племянницу хозяина «Чайкиного домика».
Марьеса была ее протеже. Чародейка превратила скромный светло-русый ручеек ее волос в роскошный водопад, привела в идеальный вид кожу, зубы и ногти. Безвозмездно. Если судьба к тебе щедра, время от времени нужно что-то кому-то отдавать, ничего не требуя взамен, тогда легче будет балансировать посреди этой круговерти, называемой жизнью, – Венуста рано это поняла и занесла в список своих личных правил. Марьеса, впрочем, в долгу не оставалась: смышленая, жизнерадостная, общительная, она приносила госпоже Лурлемот последние городские известия и порой приводила богатых клиентов. Судя по тому, как она влетела в трактирный зал, опять что-то есть.
– Госпожа Венуста, вас это должно заинтересовать!
Чародейка развернулась на стуле – и нет, не ахнула, но на мгновение застыла в неловкой позе. Как будто время запнулось, а потом потекло дальше.
Марьеса всегда одевалась смело, но эта черно-белая пелерина в косую полоску и залихватски сдвинутый берет с зеленым пером…
Девушка подошла ближе и с таинственным видом сообщила:
– Сегодня приплыла Морская Госпожа, самая настоящая, с южных островов. Ее привезли водяные чудища в упряжке, народу сбежалось на них посмотреть! Она с двумя слугами остановилась в гостинице «Королева крабов», это здесь, недалеко от порта. Я туда пролезла и рассказала ей про Магию Красоты, она очень хочет с вами встретиться.
Слава тебе, Тавше, это же спасение! Перед теми, кто сильнее, Живодер поджимает хвост, он не посмеет бросить вызов Морской Госпоже с ее выводками .
От неимоверного облегчения Венуста смежила веки, и бывшая кошка Лаута сеххи Натиби улыбнулась ей сквозь сетчатую вуаль.

Глава 4
Дороги юга

Они опоздали. Морские чудища мчались, вздымая тучи брызг – только держись, и все равно не успели. За время путешествия Кеврис умер.
Чародейка, пригласившая их к себе, использовала несколько способов поисковой ворожбы и в конце концов вернула деревянный амулет Лиузаме.
– Одно и то же. Его нет среди живых.
– Может быть, госпожа, что-то еще попробуете? – Глаза, как два голубых озерца, до краев полны слез. – А то мало ли там чего… А уж я вам заплачу, не поскуплюсь!
– Мне жаль, но продолжать нет смысла.
С принципами, отметил Гаян. Могла бы заморочить голову и удвоить гонорар. Впрочем, Рен не стала бы дружить с хапугой.
– Совсем-совсем ничего? – Лиум цеплялась за соломинку. – Я же так и не успела сделать для Кеви самое главное! Надо было мне сразу подумать, а я спервоначалу Перлам стала мстить… Почему я такая дура?.. Госпожа, разве не может быть так, что мой братик все-таки жив и что-то мешает вам его найти?
– Может, – согласилась столичная волшебница, похожая на изящный искусственный цветок, сделанный из шелка и драгоценных камней. – Но вероятность мизерная. Если человека спрятали при помощи сильных скрывающих чар, эффект при поиске будет аналогичный.
– Например, если это искажающие чары, о которых ты мне рассказывала в «Чайкином домике»? – подхватила Рен, привыкшая в любой скверной ситуации искать прежде всего шансы, а не утешения.
– Да, они считаются самыми надежными. Поэтому при отрицательном результате рекомендуется через некоторое время повторить поисковую ворожбу, для полной уверенности.
Лиум хлопала мокрыми ресницами: половины слов она не поняла.
– Если твой брат укрыт колдовством, это сбивает с толку и мешает его найти, так что надо подождать и после опять попробовать, – объяснил Гаян. – Мы так и сделаем, погоди его оплакивать.
– Я на цену не поскуплюсь, лишь бы Кеви оказался живой. Мне нагадали, что век его будет недолгим, но я же должна сперва сделать для него самое главное!
Венуста строго и скорбно поджала губы: в те чудеса, на которые надеялась Лиузама, она не верила.
Лишь на четвертый день Гаян осмелился прогуляться по Эонхо. Желанный и враждебный город, похожий на женщину, которая не отвечает взаимностью, насмешливо смотрел на него сонмищем стеклянных глаз, обдавал его грязью из-под колес проезжающих экипажей, заманивал в забытые булыжные лабиринты, дразнил запахами ванили и корицы, пугал бряцанием оружия, когда мимо проходили наряды городской стражи. Хотя чего бояться, кто его здесь узнает через тринадцать лет… Он, тогдашний, и сам не узнал бы себя теперешнего, повзрослевшего и смирившегося.
Отдав сторожу рафлинг, Гаян поднялся на Обзорную башню, торчавшую вровень с самыми высокими сонными хороминами. Бесчисленные, до горизонта на все четыре стороны чешуйчатые крыши, переливающиеся пасмурными оттенками стеклянные монстры, мощные хребтины серых мостов, серебряные купола и шпили – на самом деле оцинкованные, настоящее серебро давно бы уже почернело. Нет здесь настоящего серебра. Город, похожий на недобрый холодный сон, город Лормы и Гонбера.
– Мы с Ренарной через несколько дней уезжаем, – сообщила вечером Венуста. – Времени хватит, чтобы закончить с нашими делами.
– Ой, не знаю, как и благодарить, госпожа волшебница, – Лиузама всплеснула руками. – Я уж и не думала, что опять стану как люди…
– Это не все, – чародейка смерила ее взглядом, как ваятель статую. – Работу нужно довести до совершенства, понадобится еще два-три сеанса.
Лиум не стала похожа ни на изысканную Венусту, ни на крепко сбитую Рен с ее дикарской статью и грацией, но зато и полупустой кожаный мешок больше не напоминала. Молодая женщина, каких много, в меру расплывшаяся после родов, вполне привлекательная для противоположного пола. Вернувшись со дна морского на Ивархо, она о такой наружности и мечтать не смела, но волшебница считала, что это еще не предел. Единственное, что оказалось не в ее силах – это вернуть Лиузаме способность к деторождению.
– Далеко ль собрались-то?
– На юг, в Кариштом.
– Так и мне туда надобно! Есть там, в чародейской обители, Башня Проклятий, уж я допеку оттуда Верхние Перлы за все добро, какого мы с Кеви от них нахлебались…
– Там есть и другие достойные внимания вещи, – темноволосая чародейка смотрела из-под мерцающих серебряных век невозмутимо, словно две дамы беседуют о погоде. – В прошлый раз я побывала там, чтобы продолжить образование после Школы Магов. Прочитала среди прочего знаменитые Свитки Тейзурга, в которых он рассказывает о своем знакомстве с Хальнором и об истории с Марнейей. Этот раритет еще с тех времен хранится в Кариштомской библиотеке.
– Что?.. – Если это была наживка, Лиум заглотила ее вместе с крючком, словно голодная щука. – Про Хальнора Камышового Кота, как в песнях, да?
– Не совсем. Песни – это поэзия, вольные интерпретации, мешающие кусочки правды с вымыслом, а здесь рассказ очевидца и непосредственного участника тех событий. Вряд ли можно поручиться, что Золотоглазый нигде не приврал и ничего не исказил, но он написал свои мемуары незадолго до того, как навсегда ушел из Сонхи, так что ему незачем было завираться. У меня сложилось впечатление, что в этом опусе он был достаточно откровенен.
– И много ль там про Хальнора сказано?
– Много. Библиотека берет солидную плату, но я об этих расходах не пожалела. Меня интересовали магические наработки Тейзурга, там нашлось немало полезного по моей специализации, однако прочесть его мемуары тоже было любопытно. Они доступны в урезанном виде, Евсетропид Умудренный кое-что оттуда вымарал из соображений добронравия и вставил на место уничтоженных абзацев свои притчи.
– Уж заплачу, сколько заломят! Чай, не нищая, – опухшие от слез глаза Лиузамы решительно вспыхнули. – Ежели мы поедем туда с вами, чтоб с дороги не сбиться, не зазорно ли вам будет в нашей простой компании путешествовать?
– Будем рады, если вы присоединитесь к нам, – церемонно и радушно заверила Венуста. – Доедем до Кариштома вместе.
Чего ты и добивалась, беззлобно усмехнулся про себя Гаян, для чего и напомнила Лиум о ее первейшем увлечении… Ладно, при таком составе все участники вояжа только выиграют.
Ему хотелось поскорее выбраться из Эонхо. Словно искупался в ледяном бассейне. Словно город скроил презрительную мину и сделал вид, что они незнакомы.
Лишь бы Айвар за ними не увязался, хотя с чего бы – в столице для него раздолье, горлань на любом перекрестке.
– Да я ж грамоте не научена! – сокрушенно охнула Лиузама. – Гаян, ты вслух-то читать умеешь?

На палубе фаханды, одномачтового суденышка с деревянной фигурой Жабьей Королевы на носу, пахло, как на скотобойне. По плотно пригнанным некрашеным доскам растеклись лужи крови, поверх вчерашних и позавчерашних алели свежие, еще не свернувшиеся.
Меж двух грубо сколоченных ящиков с коричневым речным песком застряла голова – губастая, с изумленно и обиженно выпученными глазами. На корме скулила корабельная собака, забившаяся в какую-то щель среди столпотворения пустых бочонков, за свернутым тралом в рыбьих чешуйках и нитях засохшей тины. На обратном пути, после того как зафрахтовавшие «Жабью Королеву» пассажиры сойдут на берег, капитан собирался наловить стерляди. Вот и наловил…
Расшвыряв пинками бочонки, Тибор схватил псину за ошейник и швырнул за борт. Если повезет – выплывет, не повезет – такая уж у нее собачья судьба. Он собирался сжечь фаханду вместе с трупами, и по-любому лучше утонуть, чем сгореть.
Побарахтавшись в спокойной зеленоватой воде, собачонка поплыла к берегу, выбралась на песчаную отмель, встряхнулась и рванула наутек. От «Жабьей Королевы» так и разило смертью. Чайки орали, как оглашенные, хотя это их не касалось.
Позавчера Тибор убил двоих зачинщиков, вчера еще четверых, в том числе капитана, и сегодня двух последних, самых смирных – оставил их на конец, чтобы было, кому довести фаханду до условленного места. После вчерашней резни парни понимали, что всего лишь получили отсрочку, опасный пассажир не дурак отпустить их живыми. Один попытался сопротивляться, это его голова таращилась на победителя белыми глазами с испачканной палубы.
Восемь человек. Восемь недоумков. Он их прикончил, ни полушки не заработав. Гм, это почти благотворительность… Если б за каждого ему заплатили по обычным расценкам, барыш был бы недурной.
Ернические размышления помогали держать себя в руках – то есть не срывать зло, пиная безответные трупы, не изрыгать безостановочную ругань в адрес Мунсыреха, напортачившего с «самыми надежными чарами», и не поддаваться искушению снять повязку. Левое предплечье болело, как будто приложили раскаленную железяку, но сейчас еще рано избавляться от этой пакости.
Кальенара, южный приток впадающей в Осьминожье море Анвы, несла свои воды мимо бурых холмов, поросших корявым кустарником в розовых и бело-фиолетовых бутонах. Берег напоминал вышивку по коричневому шелку. Уже не Ругарда, а Баракоса. Хорошо, что миновали пограничье до того, как на корабле начался бардак.
Тролли выскочили из-за ближайшего цветущего холма и наперегонки бросились к реке. Онук и Тахгры, самые молодые, поджарые и быстроногие – способны мчаться со скоростью скаковой лошади. Тибор приветственно помахал им, они в ответ разразились улюлюканьем. По-собачьи доплыли до «Жабьей Королевы», вскарабкались, отфыркиваясь, по трапу. С восторгом уставились на залитую кровью палубу.
Онук первым нарушил уважительное молчание:
– Брат Тибор, это ты всех тут порешил?
– Вроде того. Сейчас спустим лодку, перевезем на берег мое имущество, а после пошарим на предмет поживы. Этой посудине все равно гореть, так чтобы добро зазря не пропало.
Обрадовались, как дети.
– Ты сперва сказал, что отпустишь корабль по-хорошему, – напомнил Тахгры, про которого Мунсырех говорил, что быть ему когда-нибудь вожаком. – Значит, передумал. Почему?
– Они сделали плохой выбор. У человека или тролля всегда есть выбор, в чем я лишний раз убедился во время этого сумасшедшего путешествия, – он взглянул на свою забинтованную руку и наполовину поморщился от жгучей боли, наполовину усмехнулся. – Эти предпочли быть скотами, вот и умерли, как скотина на бойне. А были бы людьми, остались бы живы. За работу!
Имущество Тибора, запертое в тесной каюте с дощатыми стенками, состояло из двух баулов и спящего Риса. Когда он, интересно, очнется? Тахгры остался с ним на берегу, а убийца и Онук вернулись на приговоренную к смерти фаханду. Здесь Тибор первым делом вспорол и размотал бинт. Несколько неглубоких порезов, кожа покрасневшая, припухшая, но воспаления нет. Поливать вином не обязательно, он ведь посыпал раны солью – тоже убивает заразу. Хорошенько промыть пресной водой, смазать снадобьем, успокаивающим боль – и ничего больше не нужно для блаженства.
– Это кто тебя так, брат Тибор? Они? – тролль показал на застрявшую между ящиками отрубленную голову.
– Это я сам.
– Ты сам себя порезал? Зачем? – физиономия Онука застыла в потешной потрясенной гримасе.
– Затем, что не хотел быть скотом, как эта речная шваль. Короче, так было надо. Давай-ка займемся мародерством.
Они перетащили в лодку благоухающие рыбой мешочки с медяками и серебряными рафлингами, съестные припасы, понравившуюся троллю расписную шкатулку с зеркальцем на внутренней стороне крышки, найденную в капитанском сундуке. После этого Тибор вылил на палубу все вино, пиво и масло, какое нашлось на борту. Вытащил огниво, высек искру, поджег заранее приготовленную сухую ветошь и отшвырнул от себя подальше, а сам поскорее спустился в лодку. К тому моменту, как они с Онуком догребли до берега, «Жабья Королева» уже пылала с прощальным треском и на изумрудной воде Кальенары плясали рыжие блики. Толстая жаба в короне, сидевшая на носу фаханды, спиной к пожару, сперва оставалась невредимой, но потом до нее добрался огонь.
– Крысы плывут! – заметил Тахгры.
Мокрые зверьки с длинными розовыми хвостами выбирались на берег и усаживались сушиться в стороне от компании двуногих. Умей они разговаривать, они бы много чего сказали этим орясинам, оставившим их без корабля.
Онук открыл старую деревянную шкатулку, разрисованную вишневыми и оранжевыми узорами, вытряхнул никому больше не нужные пожелтелые счета и с тихим блаженством вперился в зеркальце. Чем бы тролль ни тешился…
Уловив позади шорох, Тибор повернулся. Оклемавшийся Рис, еще толком не понимая, где он и что происходит, попытался заползти в кусты. Уложили его на захваченное с фаханды одеяло, укрыв сверху другим одеялом, но в зарослях, пусть даже таких сквозистых, как здешние, он, видимо, чувствовал себя в большей безопасности.
Узнав Тибора, он замер. Окинул окрестности быстрым затравленным взглядом, словно прикидывая, в какую сторону бежать.
– Давай без фокусов, – спокойно предупредил Тибор, про себя добавив: «А то мало я с тобой намучился!»
Рис диковато поглядел на горящий корабль, на троллей, на стаю взъерошенных мокрых крыс, снова на Тибора и хрипло спросил:
– Почему вы меня не убили?
– Живой ты стоишь дороже, чем мертвый.
– А тот парень… – он запнулся. – Тот, которого вы с шаманом…
– Заменил тебя. Подробности потом.
Ему это не понравилось. По лицу читалось: думает, что влип еще хуже, чем до сих пор.
– Что это горит?
– Фаханда, на которой мы сюда приплыли.
– Тибор один всю команду порезал! – не отрываясь от зеркала, сообщил Онук, гордый за своего названого старшего брата. – Тебе повезло, что будешь теперь с нами. Круче Тибора никого нет.
Ага, «повезло». Он считает, ему повезет, если получится удрать. Научить маленького паршивца контролировать выражение физиономии, это будет одна из ближайших задач. Такая живая и откровенная мимика хороша для бездельника-песнопевца, а не для убийцы.
– Вы их убили, как свидетелей? – спросил Рис потерянным голосом.
– Они хотели добраться загребущими лапами до ценного багажа, который я намеревался довезти в целости и сохранности до места назначения.
На «Жабьей Королеве» что-то оглушительно затрещало, выбросив султан искр. С шипением и громким всплеском рухнула в воду мачта. Через силу оторвавшись от этого зрелища, Рис в недоумении оглядел свою одежду, добротную и дорогую – наверное, никогда раньше у него такой не было. Тибор решил пощадить самолюбие парня и перед тем, как снять с него треклятые Мунсыреховы побрякушки, заставил переодеться. Сейчас тот выглядел, как молодой дворянин, отправившийся посмотреть мир.
– Подъем, – негромко приказал Тибор.
Тролли вскочили, Рис остался сидеть, обхватив острые колени. Длинные волосы прикрывали бледное, как льдинка, лицо. Придется его муштровать, особенно первое время.
– Встать!
Он поднялся медленно, с отсутствующим видом, а когда выпрямился, Тибор с наслаждением влепил ему оплеуху.
«Это тебе за все прелести совместного путешествия…»
Голова мотнулась в сторону. Он пошатнулся, потерял равновесие, попятился в кустарник. Тибор сгреб его за кафтан и притянул к себе.
– Я не бью без особой необходимости тех, кого мне заказали. Зачем, если человеку и так умирать? Но ты теперь не клиент, а мой ученик, так что прими к сведению: не люблю повторять дважды одно и то же.
– Это даже мы знаем, – жизнерадостно встрял Онук, запихивая в мешок со спасенным продовольствием свое расписное сокровище.
– Почему?.. – Большие темные глаза смотрели с безмерным изумлением. – То есть почему вы решили взять меня в ученики?
– Ты же хотел пойти в ученье к убийце? Ты говорил об этом своим нижнереченским приятелям. Считай, Акетис тебя услышал.
Мальчишка еще несколько мгновений завороженно глядел на Тибора, потом кивнул.
– Понесешь поклажу, – с досадой смерил взглядом щуплую фигурку. – Сколько сможешь поднять, чтоб не надорвался, понял?
– Это и есть ценный багаж? – неумело взвалив на плечо мешок, поинтересовался Рис.
– Это галеты и копченые сардельки, мы их жрать будем. А с багажом покончено, никому не достался.
– Сгорел? – истолковав его слова по-своему, мальчишка оглянулся на охваченную пламенем фаханду. – Может, лучше б вы тогда это барахло тем людям отдали, чем всех резать?
– Да я теперь и сам так думаю, – пакостно ухмыльнулся Тибор.
Хвала всем богам и демонам, истинной причины его ехидства Рис не понял.
Идти пришлось недалеко. Тролли разбили лагерь за холмами, около нагромождения таких же бурых, как здешняя почва, камней. Руины до того древние, что даже Унбарх с Тейзургом вряд ли могли бы что-нибудь о них рассказать.
Шаман величественной чешуйчатой глыбой выплыл навстречу. Он выглядел довольным.
– Наш трюк удался, «хвоста» за вами не было. Тибор, разве что-то не так?
– Отойдем, – шепнул Тибор и, когда удалились на такое расстояние, что даже чуткие тролльи уши, похожие на крылья летучих мышей, ничего не смогли бы уловить, сообщил вполголоса: – Хотелось бы мне настучать по мудрой башке одному старому троллю!
– Зачем? – вдумчиво поинтересовался Мунсырех.
– Мне посоветовала это сделать волшебница из Эонхо, которую мы встретили в портовом кабаке. Забери свою гадость и спрячь подальше, – он вытащил из кармана замшевый мешочек, в котором лежала пара подвесок с красными и синими гранеными стекляшками.
– Что-то было не так?
– Из-за этих побрякушек нас на речном корыте чуть не растерзали. Мне пришлось отправить к Акетису всю команду, восьмерых дуралеев. Бесплатно. Кое-что мы оттуда прихватили, но это был пошлый грабеж. Я приличный убийца, а не грабитель.
– Тибор, это не бесплатно, – обдумав его слова, утешительно пророкотал Мунсырех. – Это вложение в дело ради будущего барыша, как в торговле. А что такое там случилось? Глупые люди решили, что это настоящие драгоценности, и захотели их отобрать?
– Нет, глупых людей подтолкнуло навстречу смерти вожделение другого рода. Та волшебница растолковала мне, что чары синих стекол, смешиваясь с собственной магией зачарованного объекта, действуют на окружающих, как приворот. Что тебе стоило предупредить меня об этой пакости?
– Я не знал, что так будет. У человеческих магов есть мудреное слово: аномалия. То, что необъяснимо и не подчиняется правилам известной магии. Существо по имени Рис – аномалия, я уже толковал тебе об этом. Тибор, мы украли из-под носа у противников того, кто должен убить Гонбера, и нужны были самые надежные чары, сбивающие со следа. Ты же убил тех глупых людей, так чем ты недоволен?
– Взгляни на это, – Тибор сдвинул закатанный рукав и показал порезы. – Хуже всего было, когда прекрасная дама начала со мной кокетничать. Я, конечно, всякое в этой жизни вытворял, но обойтись так с человеком, который находится, считай, в бессознательном состоянии и потом не простит, если узнает… Я же не скот, как эти, которых я прямо с корабля спровадил в серое царство Акетиса. Раскромсал себе руку, посыпал солью и забинтовал – эффективно оказалось.
– Значит, ты победил, – помолчав, подытожил Мунсырех. – Доказал, что ты не скот – это, Тибор, хорошо, так за что же стучать по башке старому троллю?
Тибор устало ухмыльнулся. Мог бы уже привыкнуть, шаман всегда оставит за собой последнее слово.
– Дай руку, – предложил тролль. – Залечу, чтоб не болело и поскорей зажило.
Накрыл громадной шершавой ладонью порезы, что-то пошептал. Остаточная боль стала затихать.
– Если облажаюсь, как убийца, наймусь курьером в «Быстрее пса», – буркнул Тибор. – Как показали последние события, я способен доставить в наилучшем виде что угодно, куда угодно и несмотря на какие угодно заморочки.
Тынаду, невысокий щуплый бард цвета разбавленной молоком канфы, что по тролльим меркам считалось неважнецкой окраской, достал свое банджо и затянул песню о черных скалах под тоскующими звездами. Эти звезды – осколки зеркала, разбившегося однажды на мириады кусочков, которые с тех пор, на протяжении целой вечности, разлетаются в разные стороны. Безумная, вообще-то, картинка… Впрочем, поэты, будь они хоть людьми, хоть троллями, еще и не такое выдумают, особенно если нарежутся до порхающих крокодилов или пожуют «ведьминой пастилы». Низкий минорный голос Тынаду растекался вместе с холодными густеющими тенями. Заслушались все, даже Рис, безусловно замысливший побег. Из-за холмов тянуло запахом реки и гарью.
– Пошли-ка, поговорим, – остановившись над парнем, с его появлением как будто оцепеневшим, позвал Тибор.
Рис молча поднялся и поплелся за ним. Он помнил о полученной на берегу пощечине и нарываться не хотел, но и покорившимся не выглядел. Удерет при первой возможности. И, похоже, не сомневается, что эта возможность у него будет.
– Ты еще не догадался, что за вожжа попала под шлейф ее высочеству? Почему тебя хотели убить?
Отрицательно мотнул головой.
– Нет? Хорошо, тогда объясню. Чтобы ты не убил Гонбера.
Реакция превзошла ожидания Тибора. Глазища сощурились, взгляд из-под небрежно подрезанной темной челки стал острым, как те сверкающие осколки вечности, о которых пел Тынаду, и парень хрипло бросил:
– Я все равно эту дрянь достану. Я на крови поклялся.
– Тогда забудь о побеге. Нам с шаманом стоило заслуживающего уважения труда обдурить заказчицу и вытащить тебя из Эонхо живым. Лорма наняла с полдюжины бандитов, и один из них отнес ей шкатулку с сердцем, которую, как он считает, отобрал у меня силой. Сердце того парня, тоже, кстати, моего коллеги, пропитанное твоей кровью и твоим смертным страхом. Убедившись, что тебя нет среди живых, Лорма, скорее всего, запрятала шкатулку подальше и открывать лишний раз не станет, чтобы ненароком не упустить плененную сущность. Если ударишься в бега и наделаешь глупостей, вся наша игра пойдет Дохрау под хвост.
– Зачем вам это нужно?
– Детский вопрос. Меня интересуют деньги, замки, привилегии и прочие блага, которые причитаются за мертвую голову Гонбера. Поделим выручку напополам, не возражаешь?
– Да нет, конечно, – пробормотал Рис, явно думая не о вознаграждении, о чем-то другом. – Лишь бы удалось… Вы считаете, у меня получится?
– Все сводится к тому, что это твое предназначение. Жрица Лухинь с улицы Босых Гадалок разглядела в тебе это и поделилась своей радостью с принцессой. Подозреваю, старуха выжила из ума, если допустила такую ошибку. Ее убили, на тебя объявили охоту. Так или иначе, мы встретились, и теперь будешь у меня учиться тонкостям нашего ремесла. Предназначение еще ничего не гарантирует, ты об этом знаешь? Вот, смотри, – Тибор отломил от куста засохшую веточку. – Представь, что это стрела, которая должна поразить цель. Но она может пролетать мимо, а может и вовсе сломаться до срока, – для наглядности он переломил ветку и бросил на землю. – Чтобы с тобой такого не произошло, мы должны хорошенько подготовиться. Предназначение – это возможность, вероятность, весомый шанс, а осуществится он или нет, зависит от тебя. Сами собой только перезревшие яблоки падают.
– Я знаю насчет вероятностей, – мальчишка смотрел на него без вызова, уже достижение. – Я все равно должен.
– Сначала – обучение. На берегу ты схлопотал за то, что считал крыс с погорелого корабля. На мои команды и окрики ты должен реагировать мгновенно. Может, в другой раз от этого будет зависеть твоя жизнь или успех нашего безумного предприятия. Все понял?
– Да. Понял.
– Теперь не удерешь?
– Нет, – немного подумав, Рис мотнул своей спутанной шевелюрой.
– Вот и ладно, а то сторожить тебя днем и ночью – это было бы то еще удовольствие. Хочешь о чем-то спросить?
Рис поглядел на троллей, в сумерках похожих на выползшие из развалин каменные изваяния, потом снова на собеседника, на мгновение задержал взгляд на его левой руке. Тибора охватила злость – еще об этом спросит! – и порезы опять заныли, словно проснувшись, но мальчишка перевел взгляд на троллей и поинтересовался:
– О чем он поет?
– О том, что звезды – это осколки разбитого зеркала вечности, разлетевшиеся в разные стороны. Тролли очень любят зеркала, знаешь об этом?
– Ага, слышал. Я ничего не помню о том, как мы сюда добирались. Я был заколдован?
– Мунсырех навел на тебя искажающие чары. Если Лорма ворожила, она должна была прийти к выводу, что тебя нигде нет.
– Искажающие?.. Ой-е… – Глаза Риса, и без того большие, стали раза в полтора больше. – И что я делал?!
– Ничего выдающегося. Ел, пил, болтал ерунду, волочился за женщинами. Иногда казалось, что ты не в своем уме, но на серьезное помешательство это не тянуло.
– За какими женщинами?
– Если точнее, за одной чародейкой, которую мы встретили в портовом трактире в Эонхо. Ты предупредил ее об опасности в ближайшем будущем. Насколько могу судить, опасность была реальная, и ты проинструктировал даму, как уберечься.
– А, это у меня иногда получается… Она была красивая?
– Не в моем вкусе и годилась тебе в матери, но, пожалуй, да, красивая. Пошли ужинать.
«Хорошее питание и постепенно возрастающие физические нагрузки, вот что тебе нужно в первую очередь, а то еще переломишься в самый неподходящий момент…»
Взять это  в ученики – да скажи ему такое с полгода назад хотя бы даже Мунсырех, Тибор решил бы, что над ним смеются. Впрочем, он ведь не собирается делать из парня убийцу-профессионала. Рис будет заточен под одно-единственное убийство, а дальше, после дела, пусть занимается, чем хочет.
– Спасибо, – произнес тот негромко, поглядев на Тибора искоса, из-под падающих на глаза волос.
И тут же отошел, присел возле разложенного троллями костра, поближе к Онуку и Тахгры, которых уже знал.
А Тибор про себя выругался, запоздало осознав, что Рис, когда сказал «спасибо», смотрел на его порезанную руку.
Он же хоть и не маг, но вроде мага, и его знакомцы из щенячьей банды рассказывали, как он воровал пропитание на эонхийских рынках: выбирал то, что можно взять без драматических последствий для обворованных, еще и пытался учить этому немудрящую нижнереченскую шпану. Если он способен улавливать разветвленные вокруг любого события причинно-следственные связи, особенно те, которые имеют отношение лично к нему, тогда и насчет порезов все понял.
Тибора так и подмывало подойти и отвесить ему еще одну затрещину, чтобы не понимал, чего не надо, но вместо этого он обогнул костер с другой стороны, уселся рядом с Мунсырехом и неспешно вытащил фляжку с полынной настойкой. За что бить – за «спасибо»? Если это первая крупица доверия, радоваться нужно, а не оплеухи раздавать. Хотя бы малая толика взаимного доверия им понадобится. Им вместе Гонбера убивать.

– Ты уверена, что вся эта куча вещей пригодится нам в дороге?
– Да.
– И фикус тоже? В углу гостиной он, конечно, смотрелся неплохо…
Вольно же ей издеваться… Но сейчас она получит достойную отповедь.
– Это не просто фикус, а древесный страж – незаменимый защитник, если на нас нападут. Для этой цели можно использовать почти любое растение, но придется потратить время и силы на волшбу, а этот экземпляр уже подготовлен. Одно коротенькое заклинание, и он перейдет в активную фазу.
Посрамленная воительница не нашлась, что съязвить, а Венуста окинула озабоченным взглядом собранное в кладовой имущество. Еле-еле все необходимое уместилось. Круглое помещеньице без окон, сплошь разрисованное по стенам, полу и потолку специальными символами, будет заперто и запечатано, и после этого, отправься хозяйка хоть на другой конец света, она в любой момент сможет взять отсюда нужную вещь.
Книги. Мешочки, склянки и шкатулки с ингредиентами для волшбы. Одежда, белье, косметика, посуда. Свернутый шатер, тюфяки, одеяла. Набитые монетами кошельки. Оружие. Веревки и веревочные лестницы. Лодка. Фикус в кадке, накрытый зачарованным стеклянным колпаком, обеспечивающим локальный эффект безвременья – иначе растение зачахнет без ухода. Связки факелов. Ведра, посуда. Сундуки с бинтами, корпией, целебными мазями, микстурами и сушеными травами на все случаи жизни. Несколько больших бутылей в ременчатой оплетке – вода, вино, масло. Мешки с крупой и сухарями, соль, сахар, чай и канфа, пряности. Ничего не забыла?
– Ванна… – прошептала чародейка. – Она сюда не влезет, ни местечка свободного не осталось…
– Какая ванна? – спросила Рен.
– Моя серебряная переносная ванна. Ты ее видела.
– Зачем она тебе?
– Для омовений. Вдруг мы окажемся там, где не будет никаких удобств?
– А ночную вазу ты не забыла?
– Ох, и в самом деле ведь…
Рен закатила глаза к потолку. Она привыкла довольствоваться ледяными ручьями и придорожным кустарником. Подумав об этом, Венуста содрогнулась.
Сборы продолжались уже четвертый день. Рен веселилась, как девчонка, Лиузама с крестьянской практичностью давала советы, а мужчины старались быть тише воды, ниже травы и не путаться под ногами у волшебницы, одержимой боязнью забыть что-нибудь важное или оставить в доме беспорядок.
Рен была категорически против того, чтобы тащить с собой еще и прислугу. Лиум ее поддержала:
– Да я, что ль, неумеха какая, поесть на пятерых не сготовлю? Все у меня будете сытые.
– Можно стряпать по очереди, – согласилась воительница.
– Нет уж, я твою стряпню есть не стану, – Венусту снова передернуло. – Или пересолишь, или не дожаришь… Тейзурга этим корми, когда познакомитесь, тем скорее он от тебя сбежит.
Говоря эту ерунду, она, разумеется, сотворила отводящее заклятие.
– Госпожа! – донесся с лестничной площадки голос служанки. – К вам посетитель!
Надо сделать хотя бы небольшой перерыв, а потом опять спуститься в подвал и заново сверить по спискам, не забыта ли какая-нибудь важная мелочь. Путешествие еще и не начиналось, а она уже вымоталась, как… Сравнивать себя с водовозной лошадью не хотелось, а ничего другого на ум не шло.
– Кто пришел? – осведомилась Венуста, одолев лестницу.
– Господин Шостас, негоциант. Он не бывал у нас раньше, госпожа. Я ему толкую, что вы уезжаете по делам, а он трясет кошельком и твердит, что ему нужна Магия Красоты. Понятно, что нужна, уж больно этот господин Шостас собой отвратен…
– Где он?
– В приемной. Добром не уйдет, разве вытолкать.
Она служила у Венусты уже одиннадцатый год и в посетителях разбиралась.
– Ладно, посмотрю на него.
– Подстраховать? – предложила поднявшаяся следом Рен, уже не улыбаясь до ушей, а с деловитым прищуром.
– Незачем. Если он благополучно миновал охранный круг, о котором я тебе говорила, значит, действительно пришел сюда за Магией Красоты, а не с дурными намерениями. Лучше подумай, как бы там все передвинуть, чтобы ванна поместилась.
Посетитель с хозяйским видом расхаживал по приемной и разглядывал, презрительно выпятив нижнюю губу, рийские ночные пейзажи, выполненные серебристо-белой пастелью по черному фону.
– А, госпожа волшебница! – поприветствовал он появившуюся на пороге Венусту. – А я вам свой грошик заработанный принес, золотой да звонкий! Сделаете из меня прекрасного принца?
Крупный, грузный, оплывшая физиономия с гипертрофированным подбородком заросла грязновато-белесой щетиной. Нос похож на разбухший древесный гриб. Щербатый рот перекошен наводящей оторопь улыбкой. Свиные глазки светятся ликованием, но в их мутной глубине затаилась угроза – на случай, если откажут. Одет с иголочки. Сразу видно нувориша, набившего мошну и впервые в жизни озаботившегося тем, что отражается в зеркале.
– Присаживайтесь, сударь, – с царственным достоинством пригласила Венуста. – Что вам угодно?
– Так магии вашей завлекательной угодно испробовать! – господин Шостас подобострастно осклабился. – Честные труды мои были вознаграждены по заслугам, оторвал я жирный кусманец, собираюсь теперь на дворянской дочке жениться и зажить по-благородному. И надо бы для этого личность мою облагородить, сами-то как думаете? Вы ж от этого не откажетесь, а, госпожа волшебница? – Красная потная рука с мясистыми пальцами извлекла из наплечной сумы туго набитый мешочек, за ним еще один, третий, четвертый, самый последний подбросила, играючи. – По глазам вижу, что не откажетесь, у вас губа не дура, а тут тысяча рафлингов золотом. Давайте, делайте из меня красавца!
Клиент вызывал у нее гадливое чувство, но цена… Венуста, сполна хлебнувшая в детстве дрянного пойла нищеты, никогда не отказывалась от заработка. Хвала богам, что она чародейка, а не куртизанка, Тавше Милосердная, как же это хорошо… Холодным резковатым голосом, предназначенным для самых антипатичных индивидов, она приказала:
– Повернитесь к свету, чтобы я смогла получше вас рассмотреть. Так… Приведем в порядок нос, изменим очертания лица – чтобы у нас был не кусок закисшего теста, а правильный овал. Зубы взамен выбитых прорежутся и вырастут в сроки, сообразные природе. А вот побреетесь самостоятельно, здесь не цирюльня.
От ее тона нагловатый посетитель присмирел. Словно только теперь проникся должным почтением к известной на всю Ругарду чародейке.
– Ступайте за мной в лабораторию, – небрежно бросила Венуста. – Плащ оставьте на вешалке.
Два часа спустя донельзя довольный своей облагороженной наружностью клиент мешковато откланялся и на прощание посулил:
– Я вам, госпожа волшебница, куплю на рынке у мазил пару-тройку картин и пришлю презентом, чтоб на стенку себе повесили. С козочками там, с поселянками танцующими – выберу, какие покрасивей, чтоб душа любовалась и радовалась. А то у вас тут пачкотня нарисована – известкой по саже навозили, ничего не понять. Видно, не в обиду скажу, не понимаете вы толку в живописном искусстве… Поехал я свататься к бесприданной благородной девице, уж теперь-то от меня нос воротить не будут!
– Ужас какой… – пробормотала Венуста, когда прислуга проводила гостя за порог.
Для того чтобы прийти в себя, ей потребовалась канфа с сахаром, корицей и взбитыми сливками, кремовое пирожное и приятная компания. Рен. Лиум. Его высо… Нет, даже в мыслях не стоит его так называть, но хотелось бы Венусте, чтобы этот тихий вежливый мужчина был не безвестным бродягой Гаяном, слугой и телохранителем при Морской Госпоже с острова Ивархо, а Венсаном Шестым, королем ругардийским.
Тот самый принц со скотного двора, которого Рен когда-то подобрала, пригрела, обучила искусству выживания на больших дорогах, а потом сказала «до свидания». Золотоглазого ей, видите ли, подавай… И ведь они с той безмозглой ведьмочкой ворожили на суженого в будущем, за чертой смерти! Она же не будет помнить ни своих прошлых инкарнаций, ни того, что ее когда-то звали Ренарной, ни сегодняшних желаний, и когда наконец получит Тейзурга, глядишь, и не обрадуется такому подарку. Он был тем еще подарком, прочитанные Венустой мемуары позволяют составить представление… А возможно, ничего не случится, вероятность сама собой сойдет на нет, слишком это зыбкие области.
Пятый участник застолья мусолил пирожное, вздыхал и пожирал Венусту преданными глазами. Для Айвара она неземное существо, совершенное и недосягаемое. Спору нет, лестно, чародейка даже согласилась взять его с собой, хотя этот взрослый ребенок с громоподобным голосом не вызывал у нее никакого сладостного трепета и обмирания, только снисходительное сочувствие. Ее привлекали сильные, загадочные, с бесенятами в глазах, вроде того малнийца, с которым она познакомилась в «Чайкином домике». Впрочем, у малнийца есть его кошка без зонтика, с бескровными губами и нечеловечески прекрасными очами, а у Венусты – безнадежно влюбленный песнопевец. Она бы не отказалась произвести рокировку.
Вчера вечером Айвар вознамерился ее «воспеть» и перепугал соседей, решивших, что госпожа чародейка пленила демона, который теперь заходится воем, вырываясь из магических пут. Жуткий концерт продолжался недолго, Рен и Гаян заставили беднягу замолчать. Если бы Венуста могла одарить его музыкальным слухом… Но это, к сожалению, не в ее власти.
– Госпожа моя, – глядя на нее с благоговением, как на саму Тавше в нездешнем сиянии или Лухинь с фрактальным венцом на челе, нерешительно вымолвил Айвар. – Дозвольте спросить…
Она милостиво кивнула.
– Мы отправимся в Кариштом по обычным дорогам, как заведено у людей, или через Хиалу, Вратами Хаоса?
Вот уж спросил так спросил! Еще и сгреб что попало в одну кучу.
– Во-первых, да, по обычным дорогам. Странствия по серым тропам Хиалы требуют большой собранности от каждого из путешественников. Сильный и опытный маг может взять с собой одного непосвященного, в крайнем случае двух… И то, если они подготовлены к такому испытанию, и вдобавок ему придется постоянно держать их под своей ментальной опекой. В Хиале есть свои обитатели, чаще всего опасные для людей. Все те демоны, которые бесчинствуют в нашем мире, – это существа из Хиалы, так что можете составить представление, что там творится.
– Но как же они пролезают туда-сюда, если наш мир заперт? Через Врата Хаоса?
– Вы снова смешиваете разные понятия. Хиала – часть мира Сонхи. Потусторонние катакомбы, теневой мир, оборотная сторона, можете называть, как хотите, но это единое целое с тем миром, в котором мы с вами сидим и кушаем пирожные. Не следует путать Врата Хиалы и Врата Хаоса. На практике такая ошибка стала бы для вас роковой. Несотворенный Хаос – это бездна, которая находится вне пределов упорядоченных миров, безначальная, бесконечная и непостоянная. Не всякий из богов там уцелеет, не говоря о магах или просто людях. По сравнению с ним Хиала – всего лишь уютная гостиная. Теоретически, Врата Хаоса можно открыть где угодно, только это страшное и бессмысленное действие. А Врата Хиалы находятся в известных точках пространства, и знающий чародей может ими воспользоваться, чтобы попасть в изнаночные пределы или срезать путь. В определенные периоды они открываются, и тогда, если не сойдешь с тропы и не угодишь в какую-нибудь ловушку, можно добраться до других Врат Хиалы, сэкономив много дней пути.
– А Врата Перехода?
– Как и предполагает их название, это Врата, ведущие в другие миры. Уже тысячу лет никто не может их открыть. Последним, насколько известно, был Тейзург, однако в его свитках нет ни слова о том, как ему это удалось. Тайный Свиток я не читала, но там, говорят, тоже никаких разъяснений на эту тему, только рассказ о посетившем его видении, из-за которого он решил, что здесь оставаться нельзя.
Глаза у песнопевца сияли, как у дитяти, которому рассказывают сказку. Гаян и Лиузама тоже слушали с интересом, а Рен, которая все это уже знала, уписывала пирожные. Ей можно. Очередная разминка или, помилуй Тавше, драка – и ничего лишнего не останется.
К Венусте почти вернулось сносное расположение духа, когда Айвар задал вопрос, заставивший ее поежиться:
– А вы, моя госпожа, могли бы отворить Врата Хаоса?
– Наверное… – нахмурившись, вымолвила чародейка. – Теоретически, да. Моих знаний и магической силы для этого должно было бы хватить, но я, хвала Тавше, в своем уме, я никогда не стану делать такие вещи.
Это был ее самый главный кошмар. Впервые услышав о Вратах Хаоса, еще толком не зная, что это такое, Венуста начала бояться, что вот однажды они появятся, и тогда случится что-то ужасное. Она содержала в образцовом порядке свои вещи и рабочие записи, заправляла постель без единой складки и того же требовала от прислуги, следила за тем, чтобы все предметы в ее доме были расставлены, развешаны и разложены сообразно законам симметрии и гармонии. Ни одной щелки, через которую мог бы просочиться Хаос, ведь он только и ждет случая, чтобы до нее добраться. Никто не знал, что ее аккуратность и пунктуальность – обратная сторона ее страха.
Иногда ей снилось, что она стоит, вскинув руки в последнем пассе, перед разверзающимися Вратами Хаоса, и ветер рвет изодранную мантию, швыряет в лицо пригоршни колючих песчинок… Она просыпалась в холодном поту, зажигала свечи, придирчиво осматривала комнату – нет ли где-нибудь хоть малейшего намека на самозародившийся беспорядок. Бывает, что во сне нас преследует то, чего мы боимся, но пусть ей никогда не придется открывать Врата Хаоса наяву!

Рис честно пытался вспомнить, что происходило, пока он был под чарами, но ничего путного не получалось. Вместо воспоминаний плясала перед глазами красно-синяя рябь. Как будто смотришь сквозь стекло, покрытое такой рябью, и не разобрать, что находится с той стороны.
Больше всего ему хотелось вспомнить женщину, о которой сказал Тибор. Знать бы, как она выглядит… Однако сколько он ни мучился, всплывало всего лишь представление о гладиолусе с единственным бело-фиолетовым цветком на стебле, и было обидно, что цветок он запомнил, а женщину – нет.
Как же теперь ее узнать, когда они снова встретятся? Такое впечатление, что она ему что-то очень-очень важное обещала, но Рис должен будет сам об этом напомнить.
Они уходили все дальше на юго-запад, сначала мимо деревушек, обшарпанных замков и маячивших на пыльном горизонте городов, в которые никогда не заворачивали, потом по необитаемому порыжелому плоскогорью. Баракоса – небогатая страна: засушливый климат, глинистая почва, скудные поля, заросшие жесткими травами пастбища. Неподъемные подати. На дорогах промышляли разбойники, от хорошо вооруженных шаек до оголодавших крестьян, но связываться с двумя десятками троллей охотников не было – а то надвое, поживишься или сам станешь добычей.
– Еще три-четыре дня, и мы доберемся до ничейной глуши, где будем вовсю тренироваться, – сообщил на очередном привале Тибор. – Понадобится время, чтобы сделать из тебя настоящего убийцу, который прикончит Гонбера и останется в живых.
– Первое важнее, – отозвался Рис.
Наконец-то все сложилось, как надо, и его несет навстречу цели.
– Умирать при выполнении работы – непрофессионально.
Тибору хочется, чтобы он выжил. Не случайно за все время пленения у Риса не было ни одного «наката». Возможно, с самого начала чувствовал, не отдавая себе в том отчета, что от этих сбегать незачем?
– Я не собираюсь в профессионалы. В смысле, после Гонбера.
– Ты же вроде бы какой-то нездешний город собирался искать? Тоже повод уцелеть.
– Как получится.
Избавиться от Гонбера – это важнее его жизни. Может быть, тогда он хотя бы на крохотную частичку искупит… Непонятно что, но искупит. Несколько закопченных колонн, грубовато вытесанных из камня, посреди горячей пепельной мути.  Что бы это ни было, оно произошло возле тех колонн.
– Похоронное настроение в нашем ремесле еще никому не помогало. Хоронить надо не себя, а клиента. Смотри на это, как на игру, в которой ты должен выиграть.
– Вы всегда так и смотрите?
– Почему бы нет? – Тибор хмыкнул и слегка сощурил правый глаз, а левую бровь изломил – как будто натянул приличествующую случаю маску.
– А если вам заказывают хорошего человека, которого не за что убивать… Как вы тогда выкручиваетесь?
– Выполняю заказ, а ты как думал? Видишь ли, если этого не сделаю я, заинтересованное лицо попросту наймет кого-нибудь другого, так что для жертвы никакой принципиальной разницы. Впрочем, иногда разница есть, и то в мою пользу: клиент испытает меньше страданий, если ему придется иметь дело со мной, а не с каким-нибудь малахольным оригиналом вроде Гонбера. Я честный ремесленник, работаю быстро и качественно, без лишней дури.
Рис кивнул, признавая, что возразить нечего. Даже того парня, который его заменил , они сперва опоили чем-то вырубающим… Хотя, для этого была и другая причина: заменщик не должен ничего чувствовать, чтобы на вырванном сердце запечатлелись, благодаря наведенным чарам, чувства того, кто находится рядом. Он уже успел выспросить это у Мунсыреха.
По словам Тибора, когда шаман наложил на него заклятие «черпака истины», он будто бы вспомнил, что у него были мать и сестра. Услышав об этом, Рис попытался добраться до тайников своей памяти, но никаких просветов – словно его жизнь началась среди стен с выцарапанными на штукатурке обрывками заклинаний и заляпанной чернилами школьной мебели, а раньше ничего не было.
Какие-то почти стертые впечатления об окриках, пинках, дурно пахнущей темноте – это понятно, ему рассказывали, что один эонхийский маг выкупил его у работорговцев в Нузобии и привез в школу.
Такие же смутные, сплошь в серых тонах, представления о чудесном лесе, о высокой, с головой спрячешься, траве, о маме: он свернулся у нее под боком, а она теплая, мягкая, ласковая, мурлычет ему колыбельную… Это скорее ощущение, чем картинка, поэтому нельзя сказать, что он помнит маму по-настоящему.
А еще глубже, словно кусочек первозданно яркой краски под несколькими облезающими слоями – блеск брошенного ножа, отразившего злой солнечный луч, и взгляд человека без лица, врага, с которым нельзя встречаться, хотя рано или поздно они все равно встретятся.
Город Танцующих Огней не в счет, Рис его не помнил. Время от времени видел во сне – радужное многоцветье, бессчетное множество деталей и подробностей, которые в одних и тех же эпизодах от раза к разу меняются – и после вспоминались эти сны, а не поблекшие обрывки странной, но неоспоримой яви. И все-таки город существует, в этом Рис не сомневался. Однажды он отправится его искать, только перед этим надо покончить с Гонбером.

Наконец-то настоящая глушь. Пограничные пустоши между Баракосой и Саргафом, населенные бедными кочевниками – не с чего им богатеть, здесь и грабить некого, и поросль такая, что не до жиру, лишь бы прокормиться. Местное население поневоле было миролюбивым. При встречах враждующие общины бродячих скотоводов швыряли друг в друга камнями и ругались на чем свет стоит, не отягощая свои души кровопролитием.
Холмы и долы, заросшие перепутанным кустарником, зеленоухом, выворотником, пучками неказистой травы. Зеленоух – причудливые сростки мясистых листьев, формой и впрямь напоминающих ушные раковины. Выворотник – бело-желтые цветы с чашечками, как будто наполовину вывернутыми наизнанку, его еще называют цветком оборотней. Считается, что отвар из этих соцветий поможет оборотню залечить любые раны, и Мунсырех насобирал их, чтобы высушить и держать про запас. На всякий случай.
Самый страшный здешний зверь – овца, сжирающая все на своем пути. С этим чудовищем не сравнятся даже мелкие дикие собаки, которые охотятся стаями и воют на восковую луну, пугая тех, кто не может уснуть, своими свирепыми хоровыми рыданиями.
Всеядные тролли трескали все подряд – краденых овец, собак, грызунов, змей, обрывали стручки несъедобного для людей тролльего горошка, выдирали из земли, если попадалась, степную репу.
Тибор до сих пор не разобрался, как надо обращаться с Рисом. И до сих пор не понял, человек ли он. Человеческое самолюбие у него, похоже, отсутствовало, зато с лихвой было кошачьей гордости. Именно кошачьей: пока я согласен на ваше общество, но если захочу – уйду. Он мог стерпеть затрещину или пощечину (хотя после того раза на берегу Тибор больше не бил его по лицу), и в то же время в нем не было ни приниженности, ни покорности.
Подчинялся он потому, что сам так решил. Другой вопрос, что будет, если он вдруг передумает. Пожалуй, Тибор не смог бы его сломать. Убить – запросто, одним мизинцем, но то, что скрывается под этой хрупкой и на первый взгляд жалкой оболочкой, недоступно для давления. Не каменная стенка, а, скорее, вода, по которой бей не бей, она все равно течет, куда ей надо.
По крайней мере, с его тренировками мороки оказалось меньше, чем можно было опасаться: на деле парнишка был не таким дохлым, как выглядел. Тощий – да, но при этом жилистый, ловкий и быстрый. Растущий организм приспособился к хроническому недоеданию и не увеличивал массу тела сверх необходимого, однако то, что имелось в наличии, использовалось целиком. Оставалось кормить его мясом краденых баранов, чтобы набрался сил, и обучать тонкостям боя на ножах, на мечах (легких, естественно), метанию дротиков, стрельбе из лука и арбалета, хитростям нападения из засады. Рис учился с мрачноватым упорством, но иногда после тренировки надолго задумывался, сцепив пальцы на остром колене и уставившись в однообразную и блеклую рыжевато-зеленую даль, как будто его взгляд прилипал к холмистому горизонту.
– О чем размышляешь? – поинтересовался однажды Тибор, присев рядом.
Такой вопрос мальчишка вполне мог проигнорировать, но в этот раз ответил:
– Не знаю, хватит всего этого или нет, чтобы наверняка его убить. Каждый день – чья-то мучительная и бессмысленная смерть. Мы должны его прикончить. Должны – то есть должны по-настоящему.
Последнюю фразу он произнес так, что мурашки по коже поползли. Тибор всегда утверждал, и вслух, и про себя, что он никому ничего не должен. А теперь это, выходит, в прошлом. Теперь должен, потому что связался с Рисом.
Почти машинально влепил подзатыльник – не сильный, чтобы не выбить невзначай его странные мозги – и, желая как-то оправдать это необязательное рукоприкладство, наставительно произнес:
– Если хочешь победить врага, не позволяй сомнениям сбивать тебя с пути.
– Гонбер не враг, – на мгновение Рис презрительно скривился под своим сквозистым волосяным занавесом. – Много для него чести. Враг у меня другой – тот, который бросил в меня ножом и не попал. С ним можно было разговаривать, но если мы встретимся, мы опять будем врагами. А Гонбер хуже любого врага, это просто вредный нарост, который надо уничтожить без остатка. Выжечь синим пламенем, выбросить туда, откуда не возвращаются, и я не знаю, что для этого надо сделать.
– Сходите к оракулу, – прогудел Мунсырех.
Он подошел сзади, тяжело ступая по сухой, как камень, глинистой земле, и остановился над ними, накрыв обоих своей тенью.
– К какому еще оракулу? – спросил Тибор, поглядев снизу вверх на увешанную амулетами чешуйчатую громадину.
– К тажебскому. Ты слыхал о нем.
– Тогда придется еще дальше на юг завернуть.
– А нам есть разница, в какую сторону кочевать? Прокорм везде найдем.
Тибор признал, что разницы никакой, а Рису и вовсе было все равно. На дорогу потратили две дюжины дней. Когда скудную поросль пустошей сменили поля, огороды и виноградники – яркие лоскутья всех оттенков зеленого на вздымающихся впереди холмах, – тролли встали лагерем в перелеске, а Тибор сходил до ближайшей деревни и сторговал двух лошадей. Потом они с Рисом искупались в речке и переоделись. Молодой дворянин из ругардийской провинции в сопровождении доверенного слуги. Рис загорел, от болезненной бледности следа не осталось. Шляп он не признавал, и его длинные патлы выгорели на солнце, почему-то чересполосицей – более светлые и более темные пряди вперемежку. Тибор велел ему стянуть эту красоту кожаным ремешком на затылке, объяснив:
– Характерная шевелюра тебя выдаст. Не стоит совать башку в петлю. Хоть и далеко от Ругарды забрались, у герцога с Лормой везде есть глаза и уши.
С новой прической Рис выглядел неброско. Невзрачное узкое лицо, тонкая шея, настороженный взгляд. Для пущей неузнаваемости челку он зачесал назад, закрепил маслом для волос, которое завалялось у Тибора, и теперь чувствовал себя не то чтобы очень уверенно.
– Постарайся держаться надменно. Ты захудалый аристократ, я – что-то вроде старого егеря, скорее телохранитель, чем камердинер. В Саргафе, Баракосе и Ругарде говорят на похожих языках, но различия есть, поэтому смело делай вид, что ни бельмеса не понимаешь. Общий смысл сказанного ты, скорее всего, будешь улавливать. Я саргафский знаю, если что, переведу.
Ездить верхом Рис не умел, да и где ему было научиться? Тибор мысленно обругал себя олухом, мог бы спохватиться и пораньше. Спасибо, крестьянская лошадь оказалась смирной, и приноровился парень достаточно быстро – сказалась его природная ловкость.
Тажеб – приплюснутые дома из обожженного и необожженного кирпича, огромный рынок, тенистые каменные дебри старых храмов, в одном из которых обитает знаменитый оракул. Резкие, острые, дразнящие запахи, совсем не те, что в Эонхо.
Юг всегда манил Тибора, как волшебная страна, однако по иронии Вышивальщика Судеб работать ему приходилось в Ругарде либо к северу от нее – в Малне, Вазебре, Овде. Впрочем, он лелеял мечту когда-нибудь, сколотив приличное состояние, отойти от дел и исчезнуть среди бледных от зноя роз, минеральных источников, облицованных узорчатыми изразцами общественных бань и плантаций канфейных деревьев, усыпанных тяжелыми пышными соцветиями, каждое величиной со свадебный букет. Еще и прикупить титул у кого-нибудь из здешних князьков, почему бы и нет? На радость деду Гужде… Тем больше оснований не напакостить в этих краях.
Его беспокоило, справится ли Рис со своей ролью, но когда подъехали к городским воротам, тот радикально преобразился: деревянная осанка значительной персоны, неуверенно сидящей в седле, но преисполненной спеси, вздернутый подбородок, капризно поджатые губы, высокомерно сощуренные глаза. Последнее особенно хорошо – не заметно, какие они большие.
– Вот и молодец, – удовлетворенно шепнул Тибор. – Продолжай в том же духе.
Его наградили презрительным взглядом и ничего не сказали.
Они сняли комнату в гостинице неподалеку от Тысячелетнего города – скопления древних храмов и руин в центре Тажеба.
Низкие лежанки застелены ворсистыми покрывалами, пыльными и кусачими. Деревянный пол усыпан засохшими розовыми лепестками. На потолке сидит ящерица из тех, что ловят насекомых, выбрасывая длинный клейкий язык – песочно-серая, вся в складках и бородавках. Рукомойник расписан полуголыми танцовщицами. Рис, даже наедине с Тибором не сбросивший личину, делил внимание между фривольными картинками и ящерицей: видно было, что и то, и другое вызывает у него одинаковый интерес.
Парень, подпоясанный хлопчатобумажным кушаком с написанным тушью заклинанием, отгоняющим злые силы, принес пряную кукурузную похлебку, жесткие лепешки, баранью печенку в сметане, глиняный кувшинчик с канфой.
– Ты еще утверждал, что не годишься в актеры, – хмыкнул Тибор, когда слуга ушел.
– Не гожусь, – пренебрежительно бросил «молодой аристократ». – Но если меня выкинули из Школы Магов, это еще не значит, что я ничему там не научился. Ты никогда не слышал о «дроблении сущности»?
– Лицедейство магов?
Тибор не знал, в чем тут суть, и не хотел сознаваться перед мальчишкой в своей неосведомленности, но тот как будто понял, что для него это лес темный, и объяснил:
– Это оборотничество духа, но не целиком, а малой его части. Остальная часть, включая твое главное «я», в это время отступает на задний план и ни во что не вмешивается.
– То есть ты не просто изображаешь кичливого балбеса благородных кровей – ты в него натурально превратился?
– Вот именно, – снова облив его презрением, процедил Рис.
Что ж, это полезно… В будущем может пригодиться. Глядя на высокомерного юнца с брезгливо перекошенными губами, никто не скажет, что видит перед собой вчерашнего уличного оборванца из Эонхо.
Ночь прошла беспокойно. В Тажебе, канувшем в душистую темноту, выли, кричали, визжали, хохотали – это резвились демоны Хиалы, которым в человеческих городах все равно что медом намазано. Тибор прицепил на окно амулет, изготовленный Мунсырехом из высушенного корневища отведи-травы и ржавчины, соскобленной с железа, полежавшего в проточной воде. Содержимое маленького мешочка из небеленой холстины защитило их с Рисом от ночных неприятностей.
Утром отправились к оракулу. Тысячелетний город тянулся к небесам обломанными каменными пальцами, что-то высматривал дремотными темными провалами, подставлял подножки перекошенными ступеньками, истертыми миллионами подошв. Дворы, заваленные обломками и населенные морщинистыми ящерицами вроде тех, что бегают по потолкам в гостинице. Попрошайки, монахи всякого толка, паломники, продавцы холодной подслащенной воды.
Оракул сидел на цепи, так ему полагалось. Обширное, с целую площадь, огороженное забором пространство с остатками развалившихся построек. Местами уцелели колонны, портики с огрызками лестниц, стены с мозаиками, изображающими быков, драконов, жриц в масках. Среди этих залитых солнцем руин восседал под балдахином на груде замызганных подушек лысый горбун в неопрятной тунике и серебряном ошейнике. Прикрепленная к ошейнику цепочка змейкой струилась по разбитым каменным плитам и исчезала за фрагментом ближайшей развалины, запечатлевшим исцарапанную, частично осыпавшуюся черепаху с дворцом на спине.
Оракул сардонически ухмылялся. Лысый, как колено, зато все зубы на месте. Тибору даже показалось, что их больше, чем должно быть у человека, и они вдобавок ненормально острые. Подпиленные, вероятно.
Тибор и Рис в белых плащах паломников (подразумевается, что белых, а на самом деле пятнисто-серых от многократного употребления) остановились перед балдахином.
– Преуспеет ли мой спутник в том, что мы задумали? – по-саргафски спросил Тибор.
– Кто ж ему запретит? – хихикнул оракул, ответ прозвучал по-ругардийски.
– Мы хотели бы услышать, что я должен сделать, чтобы добиться успеха? – вступил в разговор Рис.
– И сам знаешь, так зачем спрашиваешь?
Ехидная интонация горбуна сбила мальчишку с толку.
– Скажи, как именно я должен действовать, чтобы все получилось? – повторил он тот же вопрос другими словами.
– Токмо так, как уже говорил. Негоже мне наставлять такого, как ты. Деньги заплачены, а посему задавай другой вопрос заместо ненужного.
– Город Танцующих Огней, – выпалил Рис. – Где он находится?
– Это не город. Спрашивай правильно.
– Целое королевство, да? Я так и думал…
– Не королевство. Каков вопрос – таков ответ. Ступайте отсюда, раз умом не дозрели. Все, что угодно, где-то было, есть или будет – сухопутные рыбы, стеклянные леса, летающие кареты, каменные моря, небо цвета апельсина с тремя солнцами…
– Разве бывают каменные моря?
– Для тебя найдется, – хихикнул полоумный горбун, звякнув своей символической цепочкой.
– Пойдем, – поворчал Тибор, взяв ученика за плечо. – Выбросили деньги на ветер, и поделом…
– Эй, ты! – крикнул вслед оракул, когда они отошли на несколько шагов.
Рис оглянулся.
– Бойся утонуть в каменном море! – завопил позади лысый псих.
Ерунда полнейшая, но мальчишка побледнел, буквально кровь от щек отхлынула. Выругавшись, Тибор больно стиснул его худющее плечо и потащил впечатлительного паршивца прочь, пока вдогон еще что-нибудь столь же глубокомысленное не прилетело. На выходе молча сорвал и сунул благообразной старой мымре ритуальные плащи. Рис, все еще белый и пришибленный, молча шагал рядом – словно он здесь и в то же время не здесь – но, получив затрещину, вернулся в этот мир. Неизвестно, надолго ли.
– Ты убийца или барышня на выданье? Долго еще собираешься кваситься?
– У меня пройдет, – голос делано бодрый, и на том спасибо. – Он сказал, я сам все знаю, только я ничегошеньки не знаю. Надо пересказать Мунсыреху, слово в слово. Он шаман, так, может, разберется.
Резонно. Это старый тролль подбил их съездить к оракулу, вот пусть и разгадывает головоломку.
Напоследок, уже выехав за тажебские ворота, Тибор решил завернуть на постоялый двор. Во-первых, новости послушать. Во-вторых, раз они прибыли якобы из Ругарды, им и возвращаться надлежит в ту сторону, на север, по Бычьему тракту, а если рвануть у всех на глазах по бездорожью в восточные бесплодные пустоши – это наведет на подозрения. Тролли подождут. Этот народ ждать умеет.
Постоялый двор окружала глинобитная стена, однако деревянные створки ворот были распахнуты настежь. Должно быть, на ночь они запирались, а днем с веранды под вылинявшим матерчатым навесом открывался вид на тракт, уходящий вдаль мимо полей и виноградников. В окрестностях Эонхо только приступили к севу, а здесь уже первый урожай снимают.
Насчет новостей Тибор как в воду глядел: есть, да еще какие… Скверные или ни то ни се – непонятно. Ее высочество Лорма и герцог Эонхийский покинули столицу, взяв с собой несколько сот гвардейцев и кое-кого из приближенных, в том числе Гонбера, и направляются на юг. Ожидается, что они пройдут через Саргаф, о чем уже имеется договоренность с местными князьями и саргафским князем князей (фигурой не настолько влиятельной, как можно подумать, исходя из титула). Во время переговоров подчеркивалось, что сия экспедиция – не военная, а познавательная, ругардийцы будут за все платить серебром и не станут никого разорять. Здешних жителей об этом уже оповестили, чтобы готовились не воевать с гостями, а барышничать. Куда направляется эонхийская экспедиция, неизвестно. Ее цель находится южнее Саргафа. То ли в песках Подлунной пустыни, окропленных кровью Хальнора Проклятого, то ли еще дальше.
Это может быть и плохо, и хорошо. Плохо, если они ищут смошенничавшего убийцу и его находящуюся в добром здравии жертву. Хорошо, если у них другие дела: на незнакомой территории проще будет подловить Гонбера и осуществить задуманное.
С купцами из Тажеба, мелким феодалом и двумя служилыми грамотеями общался Тибор. Рис опять натянул личину высокомерного юнца, готового облить окружающих неразбавленным презрением или спрятаться за спину телохранителя, по обстоятельствам. Когда он встрепенулся и тревожно сощурился, уставившись на клубящееся над трактом облачко пыли, Тибор вначале не придал этому значения. Потом забеспокоился: неужели о них прознали и выслали людей для захвата? Потом, едва успел приказать, чтобы седлали лошадей, беспокойство схлынуло: всадник один, на взмыленном коне, встрепанный, физиономия творожисто-бледная. Это не преследователь, а беглец. Посидеть бы еще, но раз уж начал разыгрывать партию – не бросай на середине, а то прослывешь сомнительным субъектом.
– Поторопите конюха, почтенный, – миролюбиво, но веско обратился он к хозяину, добавляя мелкую серебряную монету. – Если молодой господин опоздает, виноват буду я.
– Оно всегда так, – поддакнул один из служилых, который постарше. – Весь спрос с нас, а то с кого же еще?
– Ваша правда.
Обращаясь к собеседнику, Тибор не сводил глаз с ошалевшего всадника и тракта, но дорога была пуста, никакого движения, разве что поднятая пыль медленно оседала. За беглецом никто не гнался.
Один из слуг схватил мокрого загнанного коня под уздцы. С удил капала кровавая пена, на боках ссадины от шпор. Мужчина средних лет, в криво застегнутом ругардийском кафтане, мешковато сполз на землю и, задыхаясь, выговорил:
– Помогите… Спрячьте меня, я заплачу, все отдам…
– Кто за вами гонится? – спросил Тибор.
– Судья…
– Какой судья? Погони не видно.
– Судья Когг… Где можно спрятаться?..
– И ты привел его сюда? – охнул хозяин заведения, творя отводящий знак. – Прочь со двора!
– Нет-нет… – дико замотал головой беглец, его губы тряслись. – Подождите, я заплачу…
К нему двинулся конюх и второй дюжий слуга – вытолкать и запереть ворота, пока не поздно, хотя разве защитят засовы от лиха, которое зовется Неподкупным Судьей Коггом?
Поздно. На дороге, в десятке шагов от ограды, сгустилась то ли из пыли, то ли из зыбкого потустороннего марева человеческая фигура. Обозначилось лицо, колыхнулись складки долгополого одеяния. Пожилой чиновник, на первый взгляд совсем не страшный, скорее забавный: надутые округлые щеки, нос пуговкой, глубоко посаженные глазки, на голову намотан поношенный судейский тюрбан. Пухлые руки сложены на брюшке, выступающем под старомодной мантией. Теперь он выглядел, как живой человек, вот только не шел, а плыл, едва касаясь земли подолом.
Что он такое, до сих пор никто не смог объяснить. Бытовало мнение, что это один из демонов Хиалы, но не склонный к бесчинствам, как большинство его собратьев, а избравший своей стезей неотвратимую кару и торжество справедливости. Другие утверждали, что это призрак некого праведного судьи, убитого недоброжелателями в давние времена, который даже после смерти продолжает вершить правосудие. Третьи предполагали, что это последнее создание безымянного мага, казненного по облыжному обвинению и решившего отомстить наветчикам. Некоторые почитали Когга вровень с богами. Единственное, в чем все сходились: встречу с Неподкупным Судьей переживет разве что младенец, по малолетству не успевший совершить ничего наказуемого.
– Аберт Лудадвен из Йонахты, – высокий дребезжащий голос хоть и звучал комично, вызывал не смех, а мороз по коже. – Обвиняешься в том, что семь лет назад ты подделал векселя своего покойного отца. На смертном одре понесший убытки заимодавец призвал Неподкупного Судью, и да свершится суд над тобой!
– Я не виноват… – Лудадвен стучал зубами и обливался по́том. – Мы разорились, а мне понадобились деньги на лечение, услышь меня Хальнор, для ребенка моей содержанки. Она меня шантажировала, некуда было деваться…
– Шантажировала, так как знала о том, что ты и раньше подделывал долговые расписки! – Судья Когг с торжеством воздел вверх толстый восковой палец. – Ты замышлял ее убить! Я тебя приговариваю…
– Замышлял, но не убил ведь, – перебил негромкий мальчишеский голос. – У него был выбор – поступить совсем дерьмово или ограничиться мелким мошенничеством. Он выбрал второе – меньшее из зол, так что ты должен оставить его в покое.
– Кто ты такой?! – продребезжал призрак, повернувшись к Рису.
– Не знаю. Не имеет значения.
Тибор покрылся холодной испариной, а сердце бухало о ребра тяжко и с перебоями. Перед живым противником он бы не сплоховал, но Когг – нежить, и Риса теперь не выручить. Если бы парень держал язык за зубами, еще можно было надеяться, что праведный Судья, забрав свою добычу, не обратит внимания на остальных, а теперь пиши пропало.
– Ты… Ты… – Призрак двинулся было к мальчишке, но вдруг замер, а потом подался назад. – Ты неправильный! Если кто-то совершил преступление и не был осужден, я вершу над ним праведный суд, а с тобой почему-то все наоборот… Я не могу к тебе подойти!
Рису бы стушеваться и вознести благодарственные молитвы всем богам без разбору, а он вместо этого шагнул вперед и очутился между Судьей и обреченным фальсификатором.
– Тогда ты его не возьмешь. Я уже сказал, почему.
– Ты мне запрещаешь?
– А ты не сможешь нарушить мой запрет? – прицепился к словам мальчишка.
– Не смогу, – неохотно проворчал Когг.
– Значит, запрещаю.
Да он же маг, с облегчением вспомнил Тибор, магической братии наверняка известен какой-то сохраняемый в тайне способ защиты от Неподкупного Судьи из Хиалы. Иначе в Ругарде давно уже не осталось бы ни одной высокопоставленной персоны, и в сопредельных государствах то же самое… Мунсырех не знает такого способа, но он однозначно существует, и Рис то ли слышал о нем краем уха, то ли интуитивно угадал, что нужно сделать.
Облегчение оказалось преждевременным.
– Убийца! – Мутноватые, как протухший студень, гляделки призрака уставились на него. – Много раз убивал за деньги. Я свершу над тобой суд…
– Нет, – Рис шагнул вбок и теперь заслонил Тибора. – Он убийца, но не изувер, и он меня спас. Не трогай его, я запрещаю.
– Этот человек твой?
– Ага, мой, и я его тебе не отдам.
– Ты главнее меня, и с тобой все шиворот-навыворот, – недовольно констатировал Когг. – У тебя я ничего не смогу отнять. Может быть, дозволишь взять этого? Пятнадцать лет назад он был воином на службе у своего господина, участвовал в нападении на соседнее княжество и убил девушку, которая пыталась от него убежать.
Чувствуя, как трясутся колени, да и руки тоже – несколько мгновений назад он окаменел, а сейчас как будто рассыпался на множество мелких камешков, – Тибор попятился и привалился к стене. Готов побиться об заклад, в волосах прибавилось седых прядей… А саргафский феодал, на которого обратил свой студенистый взор праведный судья, превратился в живую статую с отяжелевшим и в то же время беспомощным лицом.
– Нет, – Рис опять встал между призраком и его жертвой. – Все эти пятнадцать лет он терзался, вспоминая ту девушку, и никогда больше не поступал плохо с другими девушками, даже со своими рабынями. Он сам себя судит, и я запрещаю тебе его забирать.
Рис заступался за каждого – за купцов, за трактирщика, за конюха, за крестьянина, привезшего на постоялый двор молоко и зелень. Со стороны это смахивало на фарс: Неподкупный Судья Когг с его короткими пухлыми ручками, носом-пуговкой, дребезжащим голосом – и тощий Рис, так и не сбросивший маску надменного молокососа из благородных. Можно подумать, два балаганных актера изображают пререкания между заносчивым принцем и сварливым пожилым чиновником.
– Этот, – Когг показал на младшего из служилых грамотеев, – терзает и убивает каждое существо, которое не может дать ему отпор. Кошек, собак, кроликов, кур. Год назад убил супружескую чету – двух престарелых рабов, которых купил по дешевке нарочно для этого. Одна небогатая женщина, живущая с ним по соседству, ударила его ножом за свою замученную собаку, тогда он пошел к мировому судье и добился, чтобы соседку бросили в тюрьму, как за разбой. Его тоже не отдашь?
– Я не собираюсь его защищать, – еще сильнее сузив глаза, так что одни щелки остались, процедил Рис.
И демонстративно отошел в сторону.
– А?.. Нет, нет… – растерянно выдавил доморощенный палач, ожидавший, что за него заступятся так же, как за всех остальных.
Призрак издал удовлетворенный смешок и увеличился в размерах, словно разбухающий столб дыма.
– Постой! – глядя на него с тревожным любопытством, произнес Рис. – Если ты называешь себя Неподкупным Судьей, почему до сих пор не разделался с Гонбером?
– Не могу, – проворчал Когг. – Сам попробуй.
– Я же человек, а человека нельзя с собакой равнять… – бормотал мужчина, которого Рис отказался защищать, мелкими тряскими шагами отступая к просвету меж двух обмазанных известкой сараев. – Людей я не трогал, услышь меня Хальнор, я же знаю, что за людей к ответу притянут, я всегда это помнил… А те старики воняли и не могли больше работать, я за них честно заплатил, это же рабы… Я не сделал ничего плохого!
– Да свершится праведное правосудие! – взвыл окончательно преобразившийся Когг.
Клубящимся облаком он надвинулся на свою жертву, вместе с ней выплыл за ворота и исчез – только пыль закрутилась, как от порыва ветра, но тут же улеглась.
Тибор четко понимал одно: отсюда надо немедленно уносить ноги. Лошади почти готовы, хорошо… Окружающие выглядели потерянными, пришибленными, избегали смотреть друг на друга. Трактирщик велел кому-то из слуг тащить вина. Сейчас все напьются вдрызг и постараются забыть, что здесь произошло, хотя бы частично забыть, насколько получится, чем не выход? А ему напиваться с ними за компанию не с руки, да он и не стал бы, даже при другом раскладе. Потом, у себя в лагере, он приложится к фляжке с полынной настойкой, это всенепременно.
– Почтеннейший, – хозяин вынес большую холщовую суму. – Не побрезгуйте, от чистого сердца…
Копченые колбасы, лепешки, сыр, вяленые персики, орехи с изюмом. Неплохое изъявление благодарности… Свой гостинец трактирщик вручил Тибору, хотя благодарить следовало Риса, но на парня даже не глядели в открытую – косились не то с благоговением, не то с тихим ужасом. Как и следовало ожидать, Рису от этого стало совсем неуютно, и он тоже был не против поскорее отсюда убраться.
Проехав по Бычьему тракту, пока постоялый двор не скрылся из виду, они повернули на восток – мимо виноградников, усадеб за глинобитными стенами, рощиц, пастбищ. Оба молчали. Когда сельскохозяйственные угодья остались позади, а простор впереди вздыбился громадными глинистыми холмами, расцвеченными неприхотливой растительностью, Рис растрепал зачесанную челку, чтобы слипшиеся от масла волосы упали на глаза. Истолковав это как готовность к общению, Тибор поинтересовался:
– Что ты сделал с бесовым призраком?
– Ничего.
– Эффективное у тебя «ничего».
– Я, правда, не знаю, как это получилось. Может быть, Мунсырех поймет, он ведь шаман.
«Насчет тебя Мунсырех понимает не больше моего».
– Ты угадывал те подробности, которые приводил в оправдание, или импровизировал? – спросил он вслух.
– Чувствовал. Ну, можно сказать, угадывал. Я делал то же самое в Эонхо, когда надо было решить, можно что-то украсть без большого вреда или нет. Я еще увидел, что происходит с теми, кого Судья Когг забирает.
– И что же?
– Это похоже на соты вроде пчелиных… Вместо меда они заполнены холодным серым студнем и находятся внутри Когга. В каждой ячейке заперт осужденный наедине с тем, что он сделал. – После паузы Рис добавил: – Мне было страшно.
Тибор вдыхал запах нагретой солнцем пустоши, чесночной колбасы – от притороченной к седлу сумы с провизией, лошадиного пота, расклеванной стервятниками дохлой собаки. Ощущал тряску, жар послеполуденного солнца, бьющий в лицо теплый ветерок. Он жил, и даже если они так и не доберутся до Гонбера и обещанные за упыря золотые горы так и останутся в сослагательной области, все равно его дикая непрофессиональная выходка с лихвой окупилась. Эти соображения успокаивали несказанно. Оправдавшийся расчет – это, простите за тавтологию, все оправдывает. Иначе придется считать, что он то ли спятил хуже Дохрау, то ли, как давешний праведный призрак, попал под действие чар непонятного существа, которое, как выяснилось, главнее  Неподкупного Судьи Когга. Последнее, кстати, позволяло надеяться, что Рису и Гонбер окажется по зубам, так что золотые горы, скорее всего, тоже будут.
«Я корыстный авантюрист, и ничего больше», – подумал Тибор, впитывая эту мысль, как целебный бальзам.

Кариштом оказался таким, как Гаян и представлял себе по рассказам и книжным описаниям: страна черных скал, ущелий до того глубоких, что при взгляде вниз сердце замирает, быстрых речек в каменистых руслах и зачарованных тропок.
– Если бы мы замышляли недоброе против чародеев Кариштома, эти дорожки завели бы нас в тупик или сбросили в пропасть, – менторским тоном объяснила Венуста. – Нас пропускают, даже незаметно подстраховывают на опасных участках. Здесь все подвластно чародеям-хозяевам, так что Гонбер сюда не сунется.
Бурливые речки впадали в Кальенару, Кальенара – в Анву, Анва – в Осьминожье море, поэтому дети Лиузамы с драгоценным грузом добирались до места назначения под водой. Когда пути пересекались, лоснящиеся черные амфибии выныривали, чтобы показаться на глаза своей родительнице. Судя по всему, их тоже пропускали беспрепятственно.
– Еще б не пустили, с такими-то гостинцами! – прокомментировала это Лиум. – Чай, уже поняли, что мы чистый прибыток несем, и все будет честь по чести.
Путешествие протекало без неприятностей. До северной границы Кариштома доплыли на фаханде, за полцены – судовладельцы рады были услужить Морской Госпоже, находя в том свою выгоду, и чуть не передрались между собой за такую пассажирку. По их словам, на реке в последнее время «что-то творилось». Однажды купцы видели, как неведомое чудище, не иначе заплывшее из Осьминожьего моря, плескалось на излучине возле Баяга и мутило воду, загребая со дна ил. В другой раз девки-утопленницы средь бела дня плясали на отмели с хохотом и визгом, чуть не потопили проплывавших мимо рыбаков, те еле ушли на веслах, у каждого потом вместо ладоней – сплошная кровавая мозоль. А еще недавно сгинула «Жабья Королева», возившая по Кальенаре грузы и пассажиров, ее обгорелый остов после обнаружили возле берега, вдали от жилых мест, а о команде – ни слуху ни духу. Обычные речные байки.
Благодаря чарам Венусты дурнота Гаяна не мучила, и он впервые в жизни наслаждался плаванием.
Мелкая неурядица случилась в Сулфе, городке в верховьях Кальенары, дальше которого суда не ходили. В Сулфе был храм Семанха Безногого, и служители увечного бога предлагали всем новоприбывшим пожертвовать какую-нибудь ненужную часть своей плоти в обмен на великую силу. Две семанховых монашки, одноглазая и безгрудая, допустили крупный просчет: им не следовало подкатываться с этим к Рен.
Венуста выслушала изуродованных «сестер бога» с прохладцей и заметила, что намеренно губить красоту человеческую – серьезный грех, влекущий за собой незавидное посмертие, а магической силы ей и так хватает. От нее отстали.
Айвар предложил для них спеть. И запел во все горло, не слушая дальнейших доводов. Убогих сестер как ветром сдуло.
Лиум заявила, что только последний дурачина потопчет свой огород или покалечит свою скотину, и то же самое, знамо дело, насчет себя самого, поэтому вы, девоньки, с ума своротили, шли бы к какому доброму знахарю, покуда поздно не стало.
Гаян слушал увещевания служительниц Семанха терпеливо и безразлично, не возражая и не поддакивая.
Другое дело Рен. Ей ведь когда-то предсказали, что она станет «сестрой бога», поэтому таких, как эти, она готова была сразу вышвырнуть, в дверь или в окно – без разницы. И это еще в лучшем случае… Монашку, рискнувшую настаивать, она схватила одной рукой за горло и таким образом доволокла до выхода, едва не придушив по дороге. Дело было в трактире, другие посетители тоже чуть не полезли в драку, не особенно соображая, чего ради.
Утихомирила всех Венуста. Несмотря на свою утонченность, мелочную пунктуальность и нелюбовь к риску, чародейкой она и впрямь была сильной. Ренарна даже говорила, что она вполне могла бы стать незаурядным боевым магом.
– Зачем тебе понадобился скандал? – рассудительно поинтересовалась волшебница, когда страсти улеглись и вся компания поднялась в комнату на втором этаже.
– Они меня не получат, – процедила сквозь зубы Рен. – Я скорее сдохну, чем стану такой, как они. Насчет того, что быть мне сестрой бога, предсказал тажебский оракул, а он зря не сболтнет. Гаян тоже слышал этот бред собачий.
– Любой оракул иногда ошибается, хотя бы один раз на сотню. Молись Лухинь Двуликой, Госпоже Вероятностей, чтобы эта вероятность не осуществилась.
– А может, оракул тот не Семанха имел в виду, а кого другого? – подхватила Лиум. – Семанх этот, что ль, единственный на свете бог?
– Только его служительницы называют себя «сестрами бога», – пояснил Гаян.
В Сулфе наняли двух проводников с низкорослыми лошадками, и дальше началось безмятежное путешествие по мрачноватой, но красивой горной стране. Гм, для Гаяна оно было не таким уж безмятежным… Спарринги с Рен почти на каждой стоянке. Или, точнее, не совсем спарринги, потому что Гаян и Венуста нападали на воительницу вдвоем. Та должна была сражаться с Гаяном и одновременно рвать опутывающие чары, насылаемые Венустой.
– Давно мечтала о таких тренировках, и когда еще выпадет случай, чтобы под рукой были сразу воин и маг, которые не смогут мне отказать. Гаян, тоже попробуй, очень советую, а то мало ли, в какую кучу наступишь… В смысле, с какой заразой столкнешься, – поправилась Рен, когда Венуста неодобрительно поджала серебристо-фиолетовые губы. – Тот же Гонбер, я слышала, опутывает свои жертвы чарами, за счет чего может справиться с более сильным, чем он сам, противником.
Магичка охотно участвовала в этих разминках, чтобы спастись от серенад своего поклонника. Впрочем, Айвару довольно скоро наступили на горло. Когда он на очередном привале взялся за лютню и заревел песню, пожилой горец, подпоясанный грязноватым пятицветным кушаком, слегка похлопал его по плечу и, дождавшись паузы, негромко сказал:
– Друг, не надо, камень падать будет. Много, тяжко… По-вашему камнепад называется.
Это возымело действие, а потом Венуста по секрету просветила остальных, что ничего подобного, кариштомские чародеи все тут держат под контролем, без их воли ни один камешек не сорвется.
Гаян с Рен несколько раз переспали. Они относились друг к другу с теплотой, но без прежней страсти, давным-давно перегоревшей. Если бы они тогда не расстались… Да нет, расстались бы в любом случае. Рен не нужен ни главенствующий мужчина – супруг и повелитель, ни послушный подкаблучник. То, что ей нужно, неизвестно как называется, и не сыщешь его днем с огнем. Впрочем, она давно уже не ищет, довольствуясь случайными связями, а когда состарится, поселится, вероятно, при каком-нибудь из храмов Разанга – бога воинов, и будет доживать свои дни в почете, ни о чем не жалея. Но это будет еще очень не скоро. Рен старше Гаяна на несколько лет, а кажется, что моложе. Она из тех счастливых, кто несет в себе свой собственный источник молодости.
Из затяжных меланхолических размышлений Гаяна вырвало зрелище, открывшееся за витком горной дороги: черная твердыня на вершине скалы, стройные башни, величавые лестницы, блеск базальта. Гнездо кариштомских чародеев.
Навстречу вышли несколько человек. Высокий маг с подстриженной седой бородкой, в прошлом наставник Венусты, и его нынешние ученики. Молодежь отправили вместе с Лиузамой к протекавшей внизу речке, забрать у амфибий дары Морской Госпожи. Гаяну подумалось, что они намучаются тащить со дна ущелья, по вырубленным в скальной стене лесенкам, разбухшие от воды сундуки, но маги есть маги: груз переместили на круглую площадку из шероховатого камня с помощью волшебства.
Сундуков было три. Древние золотые монеты – круглые и четырехугольные, драгоценные кубки, ожерелья, диадемы, чаши, цепочки, неоправленные самоцветы, океанский жемчуг.
– Щедрые подарки, моя госпожа, – обратился к Лиузаме старший маг, которого звали Тривигис. – Что мы можем для вас сделать?
– Надобно мне Свитки Тейзурга прочесть, где он написал все про Хальнора, – она смутилась и начала теребить дорогой поясок, но голос звучал решительно. – Сама, извиняйте уж, неученая, поэтому вот он мне будет читать, он грамотный, и заплачу за нас двоих, как положено.
– Хорошо, как вам будет угодно, – учтиво улыбнулся маг. – Но стоимость ваших сокровищ намного превосходит ту плату, какую мы берем за чтение Свитков Тейзурга.
– Так это не все. Нам бы еще Тайный Свиток почитать, тот, где у Тейзурга было видение, если там тоже про Хальнора что-то сказано… Это можно?
– Безусловно, госпожа, ваших пожертвований на это хватит с лихвой.
– Ну, так я, ежели что, еще доплачу, – с облегчением переведя дух – видимо, она до последнего момента опасалась, что ей по какой-нибудь неведомой причине откажут в доступе к вожделенным свиткам, – заверила Лиум. – Еще у меня третья просьба к вам есть… Дозвольте проклясть с вашей башни деревню Верхние Перлы!
И Гаян понял, что, какой бы умиротворенной и похорошевшей она ни выглядела, от мести она не отказалась, с этим все по-прежнему.

Выступить навстречу эонхийской экспедиции и спрятаться в одной из сонных хоромин на пути ее следования, чтобы Рис смог провести ментальную разведку – Тибор ни за что не согласился бы на такую сумасбродную авантюру. Если бы только не видел Риса в деле на постоялом дворе около Тажеба. Вдобавок, нижнереченские болтуны, у которых он покупал сведения, единодушно утверждали, что побывать вместе с Рисом даже в самой хищной нерукотворной хоромине куда безопасней, чем прошвырнуться по Имбирному рынку или по площади Потерянных Зонтиков. Какой-то храбрец якобы даже за компанию с ним прокатился в лифте. Или, может, не прокатился, слабо́ оказалось, зато видел, как Рис вошел в лифт, а после оттуда вышел, живой и невредимый. Для успешного покушения дополнительная информация о Гонбере позарез необходима, так что Тибор решил рискнуть.
Отправились вшестером. Они с Рисом, Мунсырех и трое самых быстрых и вертких троллей-пластунов. Наперерез эонхийцам.
Восточная граница кажлыцких степей. Деревень тут не встретишь – кажлыки-кочевники разорят оседлое хозяйство даже без всякой корысти, из одной дурной удали, но среди пестрого разнотравья попадаются то идолы с вымазанными засохшей кровью звериными мордами, то здания нездешнего вида, из стекла и камня, без единой ведущей к ним тропки.
– Вон то подойдет, – Рис показал на далекий дворец, увенчанный массивным куполом. – До заката успеем?
– Если не будем жалеть ноги, успеем, – прикинув расстояние, ответил Тибор. – А почему не сюда?
Другой сонный дом, вытянутый сверкающий многогранник, находился заметно ближе.
– Тот хищнее… Ну, если они что-то почувствуют и захотят посмотреть, туда они не войдут, а в этот – запросто. Здесь только лифт опасный, а все остальное на людей и троллей не кидается.
– Ты чувствуешь это на расстоянии? – спросил шаман.
– Ага.
– А тот монстр под куполом нас не слопает? – осведомился Тибор.
– С вами я, так что не слопает.
Мунсырех задумчиво покачал большой сизой головой, но возражать не стал, и они пошли, раздвигая цветущую траву, к выбранной Рисом хоромине. Дворец из пасмурно-серого камня, купол и толстые колонны покрыты резьбой, в арочных проемах – громадные цельные стекла без намека на рамы, вделаны прямо в камень. Вокруг звенят цикады. Купол утыкан блестящими иглами в человеческий рост, направленными в небо и в разные стороны.
– Это чтобы дракон своей задницей на крышу не сел, – догадался один из молодых троллей.
– Нет, – возразил Рис. – Это магические артефакты, они улавливают картинки и звуки для волшебных зеркал, которые находятся в доме.
– А ты откуда знаешь? – спросил любознательный Тахгры.
– Мне это снилось.
Створки дверей распахнулись сами собой, как только Рис взбежал по лестнице. Он прошелся по мерцающему перламутровой белизной залу, остановился, словно к чему-то прислушиваясь, потом повернулся и махнул рукой остальным: заходите, можно.
Тибору случалось бывать в окультуренных сонных домах, и он не замечал принципиальной разницы между ними и этой дикой хороминой. Никаких плотоядных поползновений. Впрочем, с ними ведь Рис… Мраморные лестницы (или это все-таки не мрамор?), странные фрески на стенах, столики из цветного стекла. Громадные зеркала – на радость троллям. Кресла, напоминающие пласты дорогого многослойного мармелада, по-королевски удобные. Еще и аквариум? Нет, боги великие… Это похоже на магическое окно, а за ним – морское дно, населенное удивительными созданиями, которые плавают, ползают, струятся, колышутся, передний план освещен, будто сцена в театре, а дальше все тонет в подводной мгле. Когда Рис дотронулся до чудесной живой картины, она раскололась на две створки, скользнувшие в стороны, и дальше обнаружилась ванная, достойная графского особняка.
– Пока есть время, я собираюсь вымыть волосы, – обыденным тоном сообщил мальчишка, поколдовав с серебристыми рычагами и добившись, чтобы из крана полилась теплая вода. – А то голова уже чешется. Смотри, вот это мыло.
Он взял с полки большой флакон с изумрудной жидкостью. На флаконе было нарисовано зеленое яблоко – как настоящее, работа мастера – и что-то написано непонятными значками.
– Похоже на разведенную краску, – скептически заметил Тибор.
– Это мыло для волос, в городе Танцующих Огней такое продается в лавках, я точно знаю.
– Пока ты будешь принимать ванну, железная нежить нас не сожрет?
– Не-а, я велел ей не высовываться. Только скажи троллям, чтобы ничего не ломали. В этих домах некоторые вещи оживают, если до них определенным образом дотронешься. Главное, пусть не тычут пальцами в светящиеся стекляшки и всякие другие мелкие выпуклости, тогда ничего не оживет.
– Шаман за ними присмотрит.
Молодые тролли прилипли к зеркалам. Мунсырех бродил по залам и комнатам и задумчиво все рассматривал, ни к чему не прикасаясь. Тибор к нему присоединился. Потом появился Рис, его длинные волосы свисали мокрыми сосульками, с кончиков капала вода, а по пятам за ним ползло металлическое создание, смахивающее на безголовую черепаху, и досуха выпивало попавшую на пол влагу. Если эта тварь захочет не воды, а крови… Тибор рванул из ножен меч, Мунсырех забубнил заклинание. Рис в недоумении уставился на них. Тибор свободной рукой сделал условный жест, означающий: опасность за спиной. Рис отскочил, развернулся, но тут же расслабился и бросил:
– Да все в порядке!
Бесцеремонно толкнул ногой бронзовую нежить и велел:
– Пошла отсюда! Потом приберешься, когда мы уйдем.
Создание проворно подползло к стене, где раскрылась нора, и юркнуло внутрь. Отверстие мигом исчезло.
– Тут, наверное, все стены источены их потайными ходами, – севшим голосом произнес Тибор, вернув меч в ножны.
– Ага, так и есть, – беспечно подтвердил Рис. – Я пойду на верхний этаж – смотреть, когда эти появятся, а ты можешь помыться, вода еще течет.
После Тажеба они так и остались на «ты», и Тибор не возражал. В глубине души был даже рад.
Так называемое мыло, похожее на пенистое пиво изумрудного цвета и вдобавок благоухающее яблоками, доверия не внушало, но другого тут не нашлось. Он вымыл сальные волосы и успел ополоснуться до пояса, после чего вода иссякла. Известно, что в сонных хоромах ограниченные запасы воды, что косвенно подтверждает гипотезу магов: раз появившись из ниоткуда, дома после этого полностью находятся в мире Сонхи и с иными мирами не сообщаются.
Риса он обнаружил в залитой закатным светом комнате под куполом, со сплошным стеклянным полукружием вместо внешней стены. Северо-запад, север и северо-восток – как на ладони, и пока ничего там не видно, кроме степной травы и сверкающего в отдалении алмаза – другой сонной хоромины.
Мальчишка сидел на коврике, обманчиво похожем на толстую наледь, и пил из янтарно-желтой чашки канфу со сливочной пеной. В углу находился чудо-ящик с напитками. Тибор тоже не стал отказываться. Разжившись крепкой канфой без молока и сахара, уселся в кресло, одиноко стоявшее возле стены. Рис выглядел задумчивым и кислым.
– Беспокоишься о своей разведке?
– Не об этом. Оракул сказал, что город Танцующих Огней – это не город и не королевство…
– Значит, целая земля, – Тибора осенило именно сейчас, не раньше. – Видимо, лежит она за океаном, так далеко, что наши корабли туда не плавают. За редкими исключениями… Тебя же в Нузобию из-за моря привезли?
– Наверное, да.
– Значит, твой город надо искать за далекими морями. Или, вернее, не город, а большую землю с городами и королевствами. Когда получим плату за Гонбера, можно будет экспедицию снарядить.
– Ага… – Рис вздохнул, как будто немного утешенный этими соображениями.
– Что там есть такого, чего нет у нас? Кроме мыла из зеленого яблочного сока…
– Много разного. Там есть дома для путешествий, которые перемещаются, куда тебе надо. Заходишь в такой дом в одном месте, а выходишь в другом. Но они путешествуют только по ночам, если посмотреть в окно – всегда увидишь ночное звездное небо.
– Это, наверное, чтобы лошадей на дорогах не пугать, – попытался найти рациональное объяснение Тибор. – Либо же магия у них такая, что действует ночью.
– Наверное… – Рис сощурился и подался вперед. – Идут!
Всадники с высоты выглядели игрушечными. Конные гвардейцы в боевом построении – кажлыцкие степи рядом! – штандарты герцога Эонхийского и принцессы Лормы, ругардийский королевский штандарт, позади тащится обоз с припасами. Мунсырех не подвел со своей ворожбой. Бычий тракт, по которому ездят купцы, делает изрядный зигзаг, забирая далеко на восток, в обход опасной территории, а эонхийцы пошли напрямик.
Тибор и Рис сбежали по лестнице на нижний этаж, где ждал Мунсырех, разложивший свои травы и амулеты. Остальные тролли, которых шаман перед тем пинками отогнал от зеркала, заняли наблюдательные посты возле окон, хоронясь за частыми лаковыми полосками, которые заменяли шторы.
Рис навзничь улегся на пол внутри круга, образованного высушенными стеблями чародейных растений, дающих и сберегающих силу. Нельзя ему шаманить, но он сам настоял на этой ментальной разведке, будь она неладна. Глаза закрыты, черты побледневшего лица заострились, пальцы вначале судорожно сжались в кулаки, потом расслабились.
Шум проходящей мимо небольшой армии: конский топот, голоса, ржание, шорох травы, смех, скрип подвод и фургонов, щелканье бичей, заунывные звуки дудки, блеянье овцы, звяканье плохо привязанных крышек на кухонных котлах…
Наконец Рис распахнул глазищи и рывком сел, но тут же повалился на бок. Шаман бросился к нему и подхватил, бормоча что-то монотонное, Тибор поднес к обескровленным губам горлышко фляги с заранее приготовленным целебным отваром.
– Теперь я знаю, в чем дело… – Лицо мальчишки, до глубины души потрясенного очередным открытием из области «этот мир не такой, как я думал». – Раньше не мог понять, а сейчас они были рядом, Лорма и Гонбер, и я понял… Гонбер – порождение Лормы. Не сын, именно порождение, это произошло магическим способом, но само собой… – он обескураженно поморщился, не находя слов.
– Я понял, – бережно удерживая его за плечи своими громадными лапами, отозвался Мунсырех. – Среди сущностей встречаются Созидающие, Разрушители и Порождающие, из них только Созидающий может без вреда для себя пребывать в бушующей пучине Несотворенного Хаоса, ибо в его власти преобразить ее в упорядоченное пространство… Не проходил это в Школе Магов?
– Нет… Я не все проходил, меня же выгнали.
– Говорят, Созидающих в нашем мире больше не осталось – это одна из причин, почему Сонхи постепенно умирает. Эльфы ушли всем скопом без малого тысячу лет назад, остальные тоже поисчезали, а Разрушители и Порождающие никуда не делись. Герцог Эонхийский – Разрушитель, принцесса Лорма – Порождающая. Принцесса может дать жизнь тому, чего раньше на свете не было, но это будет не акт творения, а что-то вроде разрешения от бремени. Стало быть, Гонбер – ее детище…
– Да, теперь дошло, – Рис кивнул, хлопая ресницами, и Тибор заметил, что щеки у него за короткое время ментальной разведки успели немного ввалиться, а под глазами залегли синяки. – Это не все. Те черные канаты, которые тянутся от Гонбера во все стороны – они вроде корней, которые врастают в каждого попавшегося человека, их очень много, не сосчитать. Чтобы Гонбер становился сильнее, ему нужно побольше чужого страха. Это в придачу к тому, что он выпивает энергию таонц, когда кого-то убивает. Чтобы его наверняка уничтожить, надо или обрубить все эти корни, или прикончить его так, чтобы они сами разом оборвались, иначе он возродится. Судья Когг не смог бы удержать его в своих сотах.
– Н-да, задачка у нас… – подытожил Тибор, с тревогой глядя на осунувшееся, как в начале их знакомства, лицо Риса.

Глава 5
Свитки Тейзурга

«Премудрые мои наставники, арбитры и коллеги, почтеннейшие из почтенных, беспристрастнейшие из беспристрастных, дозвольте скромнейшему из ничтожных, прилежно подбирающему крохи мудрости вашей, слово молвить, не подымая глаз, и предложить на суд ваш высокий сей маловажный опус, написанный неумно и неказисто. И прочая, прочая, прочая в том же роде… Покуда не надоест.
Дань вежливости я отдал. И почему, интересно, повествование о событиях, в коих ты принимал личное участие, заведено начинать с этой дичайшей галиматьи? Какой извратник ввел сию моду? Безусловно, не я. Началось это с незапамятных времен – незапамятных, прошу заметить, даже для меня, хотя я помню свои инкарнации на много веков назад.
Перевожу вышесказанную благоглупость на общедоступный язык. Олухи несчастные, в своей хваленой премудрости не видящие дальше собственного носа, хотите – читайте, не хотите – не читайте, но если желаете и в дальнейшем наслаждаться отправлением естественных надобностей и пустословием, внемлите моему совету: не пытайтесь уничтожить сей маловажный опус, неказисто написанный. И скажите спасибо, мог бы не предупреждать. На мои свитки наложено заклятие, оберегающее их от любого ущерба. Право же, сами не обрадуетесь.
Те, кто не принадлежит к числу почтеннейших и беспристрастнейших, кто хочет узнать правду о проклятии, павшем по вине Унбарха на мир Сонхи – эта история написана для вас. Ваш покорный слуга собирается красиво уйти и напоследок хлопнуть дверью (почему – о том после, если не пропадет настроение), так что расскажу все, как было.
Во-первых, я обещал это Хальнору.
Во-вторых, я всегда считал себя истинным злом мира Сонхи, и вдруг, нате вам, Унбарх, праведник наш беспримерный, меня на этом поле перещеголял – не могу смолчать и не отдать ему должное! Хотя, надо заметить, мое молчание уже пытались купить. Предлагали, естественно, золото (а то у меня его мало), толпу выдрессированных девиц с восковыми улыбками, артефакты посредственной ценности. Добродетель готова приплатить злу, лишь бы оно не распространялось на каждом углу о грязных делишках добродетели. С ума сойти. Дохрау уже сошел, не выдержали собачьи мозги. Иногда я ему завидую.
В-третьих, такая тоска… Я сижу возле растопленного камина в башне своего замка на Овдейском полуострове, а снаружи носится с завываниями и плачем Пес Зимней Бури. Он тоже тоскует, о том же самом.
Дохрау находится в лучшем положении, чем я. Он запомнил Хальнора прежним, улыбающимся, а я видел его с разбитым до неузнаваемости лицом, в крови, в свисающих лохмотьях содранной кожи… Это было в Подлунной пустыне, на далеком юге, куда Псу Зимней Бури путь заказан, я же – на тот момент бесплотный дух – не мог ничего сделать. Единственное, в чем я виноват: я не сумел убить Хальнора, прежде чем его захватили. За все остальное спросите с Унбарха и с тех почтеннейших и беспристрастнейших, кто его в то время поддерживал.
Раньше мы с Дохрау относились друг к другу без приязни, но общая потеря нас сблизила. Гм, потеря… Найти-то мы его нашли, но в каком виде! Превращение человека в животное – весьма грустная вещь, особенно для тех, кто знал и любил это существо раньше.
Вот знать бы, по собственному хотению он растворился в зверином царстве или же это произошло случайно? Так или иначе, мы с Дохрау устроили для него в Лежеде зачарованный заповедник, постарались все предусмотреть… Надеюсь, ему там живется не слишком плохо.
Итак, дозвольте представить на суд ваш показания очевидца, свидетельствующего против Унбарха».

«Предисловие Евсетропида Умудренного, ценой собственной жизни подвергшего сии свитки цензурной правке во имя торжества невинности и всеобщего добронравия. 
Стою одной ногой в могиле, сраженный заклятием Тейзурга, посему буду краток. 
Не потерпел я распущенности словесной и недрогнувшей рукой вымарал отсюда все словоизвития охальные и смущающие, написавши на их месте поучительные притчи, в которых всяк разглядит и почерпнет умную мысль себе на пользу. 
Заклятие коварное, защищающее сей опус от правки, сгноило мои зубы и кости, навело на меня струпья, лишай и чесотку, развеяло мою энергию таонц и увлекает меня в могилу, аки захлестнутая на вые петля, но я призываю: идите по моей стезе! Ибо успел я изничтожить лишь самое вопиющее, а работы остался край непочатый. Завещаю же вам на пороге смерти: смело беритесь за дело и переправьте сию нужную для истории, но возмутительную писанину в пристойный вид! 
Всей душой с вами, Евсетропид, прозванный Умудренным». 

Заметка на полях: «После похорон Евсетропида Умудренного не нашлось добровольцев исправлять Свитки Тейзурга, но мы, по решению Верховного Совета Магов, ограничили к ним доступ во избежание повторных инцидентов. Орнейла, Старшая Хранительница Кариштомской библиотеки». 

Гаяну приходилось, пробегая глазами текст, сразу же переводить с древнего языка, поэтому чтение шло медленно. Лиум сидела напротив, чинно сложив руки на коленях, и очень внимательно слушала.
Их пустили в одну из библиотечных келий. Волшебная золотисто-оранжевая лампа, добротная деревянная мебель, на столе кувшинчик с холодным травяным чаем и две кружки. Свиток из шелковистого материала цвета слоновой кости исписан черной тушью. Изящный каллиграфический почерк принадлежит Тейзургу, размашистый, с неровными кривыми линиями – цензору-мученику Евсетропиду, мелкий и аккуратный – Старшей Хранительнице. Кожаный футляр, из которого извлекли первый свиток, украшен темными кабошонами, в глубине самоцветов мерцают злые огоньки.
Прервавшись, Гаян отпил из кружки и спросил:
– Вставки Евсетропида Умудренного читать или нет? Если хочешь, буду их пропускать.
– Читай подряд, – решила Лиузама. – Чай, деньги сполна за все уплочены… Пока все вокруг да около, скоро ль про Хальнора-то начнется?
– Да прямо со следующей строчки. Вот, слушай…

«В первый раз я увидел Хальнора за три года до марнейских событий, когда разнес школу Унбарха в Анжайваре. Что бы там ни болтали, это было не беспричинное злодеяние злобного злодея, а ответ на провокации, изрядно мне надоевшие. Унбарховых выкормышей следовало проучить. Да-да, дети, но если недоросли думают, что можно безнаказанно оскорблять могущественнейшего из сонхийских магов, пусть пеняют на тех, кто их этому научил.
Накануне в анжайварской школе был праздник: поставили во дворе чучело «Тейзурга Босомордого» с волосами из мочала, в шелковом женском платье и блестящих побрякушках, закидали всякой дрянью, какая нашлась в хозяйстве, потом сожгли – с воинственными плясками вокруг костра и прочим пристойным весельем.
Готовясь к войне, Унбарх исподволь внушал своим питомцам мысль, что враг не столь страшен, как может показаться. Я, в свою очередь, собирался наглядно продемонстрировать им, что это ошибочная идея. И вовсе я не ставил целью всех там поубивать, как утверждает Унбарх. Произвести как можно больше разрушений, напугать до икоты, чтобы после сниться в кошмарах, отбить охоту на будущее устраивать игрища с моим безответным чучелом – и довольно.
Сверху это гнездо подрастающих героев напоминало засохшую и растрескавшуюся на жаре коровью лепешку. Приземистые бурые постройки с плоскими крышами, закоулки, где двое еле разойдутся, тесные дворики. Вся обстановка ненавязчиво наводит на мысль об аскезе и похвальном единообразии. Снаружи, за воротами, площадь (на ней-то и сожгли «Тейзурга Босомордого»), по окружности – пустое пространство, обнесенное внешней стеной с четырьмя замечательно уродливыми башнями. Пейзаж во вкусе Унбарха: невзрачная, тусклая, нагая холмистая местность – нагота пожилой отшельницы, свидетельствующая об отсутствии желаний и умерщвлении плоти. Глядя на это изо дня в день, приучаешься к идее, что так и должно быть, всегда и везде.
Сторожевые башни начинены заклятиями, сверху эта унылая твердыня также накрыта недурным защитным куполом, поэтому я вышел из Хиалы в зените – и сразу спикировал вниз, на лету ударив по магической преграде и разорвав ее в клочья. Следующий удар – по омерзительным постройкам. Я пребывал в демоническом облике: шипастые крылья, клыки, огонь из пасти, иссиня-черная чешуя и все такое прочее. Когда стены пошли трещинами и потолки порушились, внизу началась беготня. Стрелы, камни, копья и заклятия соскальзывали с моей шкуры, не причиняя вреда, потом я ощутил чувствительный укол и в первый момент даже не разозлился, а удивился. Небольшая ранка под левым крылом, в общем-то пустяк, однако чтобы нанести мне эту ранку, надо было вложить в заклятие незаурядную силу!
Я как раз взмыл ввысь, но определил, откуда оно прилетело, и, мигом зарастив царапину, обрушился на противников. Я собирался размазать их по плитам убогого хозяйственного дворика «в назидание остальным», как любит выражаться Унбарх. Ибо оставить в его распоряжении адепта, способного достать меня даже в этом виде – сами понимаете, почтеннейшие и беспристрастнейшие, сие было бы недальновидно.
В этом дрянном дворике находилось трое учеников тринадцати-пятнадцати лет, два старых раба (один в обмороке) и обделавшийся с перепугу маг-наставник. Я использовал заклятие «воздушный камень» ради двоякого результата: чтобы одним махом раздавить всю компанию всмятку и защититься от увесистого фрагмента восточной башни, который летел в мою сторону, словно выпущенный из гигантской пращи. Насчет башни-снаряда – решение оригинальное, спору нет, но жертвовать в сиюминутных целях единством архитектурного ансамбля… Хотя было бы там, чем жертвовать!
Счет шел на мгновения, и весь этот эпизод занял куда меньше времени, чем ушло на описание тех же событий. До развязки оставалось всего ничего, когда я рассмотрел ученика, изготовившегося к бою. Подросток в коричневой форменной тунике и мешковатых штанах того же цвета, светловолосый и темноглазый, с золотисто-смуглой кожей. На плече кровоточащая ссадина. Плетет заклятие, вот-вот закончит.
В первый момент я удивился: Унбарх не любит красивых людей, что мужчин, что женщин, буквально терпеть их не может, это ни для кого не секрет. Вытерпеть чью-то красоту – для него это все равно что скушать свежий лимон, посыпанный жгучим перцем в придачу. Всего перекосит, с полчаса будет плеваться и произносить маловразумительные тирады. А за этого мальчишку на рынке рабов отвалили бы целое состояние, я бы определенно не поскупился.
Во второй момент дошло: вот кто меня ранил! Если Унбарх все же взял его в ученики, на то должна быть веская причина: магический потенциал, превосходящий средний уровень. Полезному смертоносному орудию можно простить все, даже красоту.
В следующий момент я осознал, что сейчас он будет раздавлен моим «воздушным камнем» в кровавый фарш.
А в последний момент понял, что не хочу его убивать.
На самом деле все эти моменты уместились в одно мгновение. Я не размышлял – когда бы я успел? Извернулся так, что всего скрутило от боли, заложил дикий вираж и неизящно врезался в ближайшую постройку, снеся оную вдребезги «воздушным камнем». Кусок башни промчался мимо и обрушился на содрогнувшуюся землю где-то за крепостной стеной – глупо, но эффектно.
Скрежеща зубами от боли, я выбрался из-под обломков, озираясь в поисках светловолосого ученика и заодно плетя «кокон шелкопряда», чтобы защитить его от потусторонних неожиданностей на время полета через Хиалу. Напрасно старался, захватить паршивца не удалось. Те, кто был в атакованном дворике, успели попрятаться. Сверху я их больше не видел, а крушить все подряд не хотел, опасаясь его убить.
В меня швырнули верхушкой еще одной башни, потом в небо взмыли трое старших магов в демоническом облике. На них-то я и сорвал злость, что не помешало двум выжившим заявить, будто они меня прогнали. Ага, с переломанными хвостами и порванными крыльями, обожженные, избитые… Третьему я вдобавок почти перекусил шею, и он вскоре умер, так и не рискнув напоследок превратиться в человека, настолько тяжела была его рана.
Унбарх после разглагольствовал, что Тейзург-де подло напал и разворотил половину его школы в Анжайваре, но получил достойную трепку и сбежал. Не сбежал, а покинул поле боя, когда мне надоело терзать малоинтересных противников и созерцать идиотские упражнения их более робких коллег в башнеметании.
Сейчас я думаю: возможно, в тот последний момент меня остановил дремучий глубинный инстинкт, гласящий, что Страж Мира Сонхи неприкосновенен? Меня остановил, а Унбарха – нет… Но не буду утверждать, что я знал, с кем имею дело. Я ведь, кажется, собирался быть честным… Если я и ощущал нечто в этом роде, то на неосознанном уровне, не отдавая себе в том отчета.
Проигнорировав, как обычно, приглашение явиться на Верховный Совет Магов и объяснить свои неприемлемые действия, якобы нарушающие какие-то заплесневелые священные соглашения, я занялся делом. Кое-кого подкупил, кое-кому напомнил о старых долгах, и в конце концов узнал следующее: светловолосого ученика зовут Хальнор Тозу-Атарге, ему четырнадцать лет, происходит он из весьма благочестивой семьи, живущей в Орраде, из рода прямых вассалов Унбарха. В школу был взят, когда ему исполнилось семь, так как магические способности проявились в раннем возрасте. Ожидается, что в скором времени он сдаст экзамен и станет одним из младших боевых магов своего господина.
Характеристика не обнадеживала. В самый раз, чтобы испортить мне настроение. Отсюда следовало, что Хальнор Тозу-Атарге должен оказаться юным фанатиком, безмерно преданным Унбарху и шарахающимся от всего, что не укладывается в рамки привитого сызмальства «благочестия». Что с таким существом можно сделать? Разве что держать в темнице, желательно в цепях, и разговаривать через решетку, сохраняя бдительность, иначе он плюнет тебе в лицо, швырнет миской или отколет что-нибудь еще столь же непримиримое. Но я решил, что все равно его украду, и будь что будет.
Плыли однажды по озеру три утки в поисках хлебушка, и спросила одна: «Почему мы голодные?» А вторая ответила: «Потому что вода родит рыбу, а не хлебные крошки». А третья молвила: «Давайте же, сестры, не будем лениться, а нырнем и добудем себе еду!» Отсюда мораль: если птица ты водоплавающая, ищи пропитание в воде, а не в воздухе ».

– Он, что ли, с ума спятил? – спросила Лиузама.
– Кто?
– Да Тейзург! Только что рассуждал об одном и вдруг приплел каких-то уток…
– Судя по всему, Тейзург действительно был до некоторой степени сумасшедшим, но про уток – это уже Евсетропид Умудренный, – объяснил Гаян. – Его почерк. Здесь даже материал свитка другой, более грубый на ощупь и прозрачный, как стекло. Вот, посмотри. Видимо, просто так прежний текст было не соскоблить, и он применил колдовство.

«Я предпринял несколько попыток его похитить, но, увы, не преуспел. После экзамена Хальнор был зачислен в элитную Чистейшую Стражу, которая подчинялась лично Унбарху и повсюду его сопровождала. Думаю, в мирное время мои старания были бы вознаграждены, но, как вам известно, мы с Унбархом воевали и были взаимно готовы к любым пакостям.
Дважды удача мне издевательски ухмыльнулась: отчаянные вылазки, я ухожу с добычей в когтях – и оба раза добыча оказывается не та! Естественно, пленников я убивал, на что они мне сдались, а Унбарх по этому поводу рвал и метал – и то утешение.
Вы, почтеннейшие и беспристрастнейшие, вняли тогда речам Унбарха и досовещались до того, что, ежели истребить сообща зло, которое зовется Тейзургом, вскорости наступит Золотой век. Что ж, вот он и наступил… Нравится? Только не говорите, что вы хотели вовсе не этого, или что Унбарх ввел вас в заблуждение, или что того требовало некое Великое Равновесие – отмазка на все случаи, когда другие отмазки не выдерживают критики. Право же, это будет несерьезно для таких почтеннейших и беспристрастнейших.
Благодаря вашей неоценимой помощи Унбарх захватил мои земли и вытеснил меня в Подлунную пустыню. Я понимал, что мне, по всей вероятности, предстоит уйти на ту сторону, и был к этому готов. Не в первый раз. Умру, а потом вернусь, чтобы начать все сначала, в этой игре есть своя прелесть. К тому времени, как я снова достигну дееспособного возраста, отвоеванные у меня города созреют для мятежа.
Я ведь лучший правитель, чем Унбарх. Да, подати, казни, одиозные последствия магических опытов – а где, скажите на милость, этого нет? При всем том же самом я дозволял своим подданным устраивать праздники, ходить в театры и смотреть выступления бродячих артистов (лишь бы меня не честили, а там пусть вытворяют, что хотят), одеваться, кому как вздумается, развлекаться любовными интрижками. А Унбарх в своих владениях все, что можно, позапрещал, а что никак нельзя было запретить – регламентировал до такой степени, что народ всех сословий у него жил, словно в клетках, хотя были те клетки незримые и нематериальные. Благочестие, одним словом, хотя не вижу я в подобных вещах ни чести, ни блага.
В своей стране он насаждал такие нравы из поколения в поколение, но мои люди привыкли к другой жизни. Когда они увидят, что налогов меньше не стало, а прежние удовольствия недоступны – начнется брожение умов, и меня встретят не как «Тейзурга-от-которого-хорошо-бы-избавиться», а как героя-освободителя.
Забегая вперед, скажу, что сей расчет оправдался, и результат превзошел самые смелые ожидания. Да вы, впрочем, и сами об этом знаете. Грустно… Я бы предпочел более скромный результат и живого Хальнора. Или, точнее, Хальнора-человека, а не Хальнора – болотного кота, утратившего разум и память.
Вашими стараниями, почтеннейшие и беспристрастнейшие, я оказался заперт в Марнейе. Уму непостижимо, около сотни высших магов Сонхи, отринув свои склоки, объединили усилия в помощь Унбарху – и ради чего? Чтобы очутиться вместе со всем миром Сонхи в нынешней прискорбной ситуации ? Надеюсь, вы и сами понимаете, что раньше я был о вас лучшего мнения».

Примечание на полях: Исправил вознегодовавший на сие слово Е. У. 

«Марнейя не представляла собой ничего из ряда вон выходящего. Скучный глинобитный городишко в оазисе, примитивное земледелие, завалящее скотоводство, несколько тысяч жителей. Единственная достопримечательность – мой дворец, окруженный великолепной двойной колоннадой. Построили его демоны, хотя зодчим был человек – знаменитый Аклаху Сеор-Нан-Татрому из Халцедоновой Нанги, которой давно уже нет на свете.
Надо заметить, для Марнейи я был добрым правителем, так что местные жители меня любили и даже боготворили. Никаких податей, все равно с них нечего взять. Если случался неурожай или погибал скот, я отправлял туда караваны с продовольствием, так как мне было совсем не нужно, чтобы городишко вымер. Все, что требовалось от марнейцев – это чтобы они мне прислуживали, когда я туда наведываюсь, да в мое отсутствие сметали песок и соскребали птичий помет с дворцовых ступеней.
И не творилось в этой дыре никакого «распутства, от коего окрестные пески содрогались», это уже плод нездоровой фантазии Унбарха. Вернее сказать, мало ли, что там происходило, у меня во дворце, местных жителей оно не касалось. Ну, разве что они по собственному почину завели обычай приводить ко мне девушек, созревших для замужества, чтобы я лишал их невинности. Это, кстати, всем чрезвычайно нравилось, недовольных не было.
Вскапывал однажды некий трудолюбивый поселянин свое поле и нашел горшок золота. И обрадовался, и забросил честный труд, и все промотал, и пришел снова на то поле, оскудевшее и заросшее, и опять начал его возделывать, и лил слезы горькие. Отсюда мораль: лучше найди не горшок золота, а горшок медяков, дабы и достатку нежданному порадоваться, и от честных трудов не отвыкнуть ».

– А тут он дело сказал, – одобрительно заметила Лиум. – Только все равно не к месту вылез. Лучше б свои свитки написал, чем у Тейзурга-то черкаться, тогда б, глядишь, и не помер. Ну, читай дальше.
– Может, сделаем перерыв и сходим в трапезную? – предложил Гаян.
– И то верно.

«Итак, я приготовился к обороне до разумных пределов и очередному уходу. Пояснение для тех, кто не принадлежит к числу моих малоуважаемых беспристрастнейших коллег: уход с помощью «клинка жизни» – это не самоубийство, хотя с точки зрения неискушенного наблюдателя разницы никакой. Это, скорее, можно сравнить с тем, как змея сбрасывает старую кожу или, если угодно, человек ради спасения срывает с себя загоревшийся плащ. Такой уход из физической оболочки позволяет сохранить ясный ум, здравую память и полную магическую дееспособность (при условии, что вам есть что сохранять). Несколько важных моментов. Любое оружие для этого не сойдет, нужен «клинок жизни» – ритуальный нож, особым образом заклятый. Бить надо точно в сердце или в печень, первое предпочтительнее. В момент удара не следует находиться в угнетенном состоянии, предаваться отчаянию или страху, чувствовать себя безнадежно проигравшим и т. п., иначе есть риск, что все пойдет насмарку. Я не раз пользовался этим способом, когда меня загоняли в угол, и в то же время для меня не секрет, что далеко не каждый из почтеннейших и беспристрастнейших на это способен. Тех же простых смертных, кто читает мои записи ради того, чтобы узнать правду о марнейской драме, на всякий случай предостерегаю: не пытайтесь это проделать, у вас не получится. Бесспорно, бывают ситуации, когда самоубийство – наиболее достойный или наименее болезненный выход из западни, но это будет всего-навсего смерть, а не уход высшего мага по тропе, начертанной «клинком жизни».
Осада длилась около месяца, Унбарх со своими адептами денно и нощно подтачивал мою защиту. Их было много, и они сменяли друг друга, а я один, и мне же надо было хоть изредка отдыхать! Незримые слои моих оборонительных заклятий постепенно истончались и слабели. Я смотрел на это философски: заставлю ораву унбарховых муравьев измотаться до полного одурения, в последний момент так или иначе ускользну, а потом вернусь и отыграюсь.
Солнце уже село, когда сторожевые заклятия сообщили о приближении чужака. Одного. В «плаще доброй воли». Потом с ворот прибежал стражник – свирепый и простоватый сын пустыни, вооруженный бронзовым фамильным мечом, искренне убежденный, что он охраняет своего господина, то есть меня, и от его усердия есть какой-то прок. Сообщил, что у ворот стоит человек, с головы до пят закутанный в черное, требует встречи со мной. Предполагая, что это либо парламентер почтеннейших и беспристрастнейших, надумавших предложить мне сомнительную сделку, либо провинившийся унбархов адепт, которого послали сюда в наказание, чтобы он исторг два-три заурядных оскорбления и был испепелен на месте, я пошел к воротам. Какое-никакое, а развлечение.
Остывающая пустыня дремотно шептала что-то неразборчивое, ей бы уснуть под звездным небом, но мои магические огоньки, плавающие вокруг оазиса, превращали ее сон в зыбкий разноцветный бред. Для стражников, наблюдавших за местностью с крепостной стены, это была всего лишь красивая иллюминация, но каждый, кто придет извне, при виде этого пляшущего мерцания почувствует смятение, головокружение и тошноту и вскорости начнет с воем кататься по песку, не в силах этого вытерпеть.
Ночной гость на мои шарики не смотрел. Он и впрямь наглухо укутался в покрывало из тяжелой черной материи и обходился, как я понял, магическим зрением. Это укрепило меня в мысли, что явился один из вас – представитель фракции, не поладившей с остальными и решившей сыграть в отдельную игру.
Я молчал, предоставив ему возможность сделать первый ход, но был начеку. «Плащ доброй воли» – настоящий, на фальшивку я бы не повелся – не позволит ему предпринять никакой агрессии, но, если имеешь дело с сильным магом, ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Сколько раз я сам разносил вдребезги ваши представления о возможном и невозможном – уж об этом здесь промолчу.
– Ты Тейзург? – Его голос, приглушенный плотной тканью, показался мне напряженным. – Мне надо с тобой поговорить.
– Что ж, говори, я слушаю.
– Впусти меня в город. У тебя есть «звездная соль»?
Начало интригующее. Мне понравилось.
– Заходи. Что-нибудь выкинешь – поджарю на месте.
Я велел ему идти вперед и набросил поверх «плаща доброй воли» еще и «свинцовую паутину». Он пошатывался под ее тяжестью, три-четыре раза падал на колени и с трудом поднимался. В последний раз споткнулся на ступенях дворца и зашипел от боли под своим покрывалом. Повторяю, я же не знал, кто это, и вдобавок ожидал любого подвоха.
– Соль!.. – простонал он, когда мы оказались в комнате, озаренной магическими лампами в виде лилий. – Давай скорее, я уже горю…
Комната была не простая, она запирала силу любого мага, кроме меня, и я не побоялся его там оставить, чтобы сходить за солью. Когда вернулся, гость сидел на полу, скорчившись под своим черным балахоном.
Встрепенувшись, он выпростал из длинного рукава изящную узкую руку. Пальцы дрожали.
Я вытряхнул ему на ладонь из драгоценного флакона несколько серебристых крупинок и услышал бормотание – он читал задом наперед клятву, которую приносили своему господину адепты Унбарха. Содержание, мягко говоря, впечатляло, но «звездная соль», как вы знаете, позволяет освободиться от любой магической клятвы.
– Если б у тебя не оказалось соли, мне бы конец, – вымолвил он умирающим голосом.
– Ну, все еще впереди, – отозвался я вкрадчиво. – Кто ты такой?
– Бывший вассал Унбарха, как ты уже понял.
Он шатко поднялся и сбросил свою долгополую хламиду. Не остолбенел я только потому, что в первый момент, как это ни странно, не узнал его. Наверное, просто в голове не уложилось, что передо мной Хальнор, за которым я столько охотился. Слизнув с ладони крупицы «звездной соли», чтобы закрепить эффект освобождения, он пошатнулся и ухватился за колонну, иначе не устоял бы на ногах.
На госте была грязная туника, практичные шаровары с нашитыми поверх карманами и солдатские мокасины со шнуровкой. Среднего роста, худощавый, но не хрупкий. На поясе короткий меч и нож с рунами на рукоятке. Светлые волосы золотистого солнечного оттенка скручены в тяжелый узел, из которого торчит пара стилетов. Гладкие щеки – значит, еще очень молод, поскольку Унбарх сам не брился и другим не позволял, увязывая такого рода личные привычки с наболевшими нравственными вопросами.
Решив, что первым делом его стоит обезоружить, я изъял клинки из ножен и стилеты из прически, пока он в полуобморочном состоянии обнимался с колонной. Рассыпавшиеся волосы закрыли спину. Мне тогда подумалось: если б волосы не были необходимы нам для некоторых видов волшбы, Унбарх заставлял бы своих вассалов стричься налысо, как кухонных рабов, – а иначе гадко, потому что красиво.
Когда мой гость перестал хвататься за колонну, я увидел на белом мраморе следы размазанной крови. У него из пор сочился кровавый пот: нарушенная клятва уже начала убивать его, и хвала всем демонам, что «звездная соль» оказалась под рукой!
И тут я его узнал. От неожиданности выпустил из рук конфискованное оружие, загремевшее по полу, но он, кажется, не обратил на это внимания.
– Унбарх собирается сжечь Марнейю вместе со всеми жителями. Это уже решено. И у него еще есть план…
– Потом о планах, – перебил я, опомнившись. – Тебе сейчас нужна целебная ванна, ты весь в крови.
– Это ничего, у меня под конец кишки как будто узлом завязались и кости заледенели, а теперь отпустило…
Я кликнул слуг, чтобы скорее готовили ванну, потом, спохватившись, убрал «свинцовую паутину». Боюсь, поначалу я произвел на него странное впечатление. Я ведь продумал заранее, как буду вести себя с Хальнором, если удастся его захватить, что скажу в первом разговоре, что во втором, как буду менять стиль общения в зависимости от его реакций и различных нюансов. А тут он пришел сам, потребовал «звездной соли» – и я оказался совершенно не готов к нашей встрече. Не разочаровал ли я его в тот раз? Он ведь много всякого обо мне слышал, и вот увидел Тейзурга воочию – а пресловутый Тейзург, вместо того чтобы соответствовать своей репутации, что-то мямлит и растерянно улыбается, отпихивая прислугу, чтобы самолично позаботиться о дорогом госте. Не иначе, он тогда подумал, что на меня возвели много напраслины».

Заметка на полях: Так тебе и надо во посрамление, ибо всегда себя выпячивал и хвалил, как утка хвалит воду, да хоть единожды оконфузился! Сие рек Е. У. 

«После целебной ванны Хальнор почувствовал себя лучше, а я как раз совладал со своим забавным замешательством. Снять «плащ доброй воли» он не пытался. Понимая, что после фокуса с освобождением от убийственной клятвы, требующего немалого расхода сил, он должен испытывать зверский голод, я велел принести самого лучшего вина, жареного мяса и фруктов. Шелковые одежды смотрелись на нем не в пример уместней, чем застиранное форменное тряпье унбархова мага.
– Ты не должен сдавать им Марнейю. Его сожгут и никого отсюда живым не выпустят, для устрашения других твоих городов, которые Унбарх уже захватил.
– Так уже было, – хмыкнул я. – Ничего, я потом какой-нибудь его город спалю, и даже не один.
Мой ответ его разозлил. Глаза Хальнора, цветом подобные манящей южной ночи, потемнели до грозовой черноты.
– Считаешь, из-за ваших дурацких амбиций должны умирать люди?
Не ведал я тогда, что разговариваю с самим Стражем Сонхийским, но я не хотел, чтобы эти глаза смотрели на меня с ненавистью, и сказал примирительно:
– В этой игре задействованы не только наши с Унбархом амбиции, но и великое множество других. Возможно, ты еще слишком юн, чтобы это заметить. А сдавать город за просто так я и сам не намерен, но ты же видел, какие силы против меня бросили?
Он кивнул.
– Скажи, чего ты хочешь? – продолжил я кротким тоном. – До сих пор я тебе ни в чем не отказал. Тебе нужна была «звездная соль» и лекарская помощь – ты получил и то, и другое. Что-нибудь еще?
– Надо остановить Унбарха, – он успокоился, грозовая тьма из его глаз ушла. – Пока я был связан клятвой, я не смог бы ни с кем об этом поговорить. Унбарх такое задумал, что мне, боюсь, могут не поверить.
– Допустим, я поверю. Итак?..
– Унбарху надоело быть одним из высших магов, он хочет стать богом. И если это случится, жителям Сонхи мало кто позавидует.
– Просто чудо, – хмыкнул я. – Опять он превзошел меня в своих скромных мечтах! И он уже придумал, как этого добиться?
– У него план, разбитый на этапы. Сначала он уничтожит всех высших магов, потом тех, кто помельче, чтобы уцелели только адепты, безоговорочно ему преданные. Его цель – стать единственным средоточием магии в Сонхи. Эльфов, троллей, ухмыров и других он собирается поставить перед выбором: или вон из нашего мира, или с ними будут воевать до полного истребления. После возьмется за Хиалу и за богов. С ними тоже можно справиться, боги ведь нуждаются в вере и поклонении, а если этого не будет, одни уснут, другие уйдут и не вернутся. Останется пустое место, которое займет Унбарх. Ему понадобится прорва силы, и пополнять ее запасы он будет за счет человеческих жертвоприношений, но называть это станут не жертвоприношениями, а борьбой со злом. Людей заставят поверить, что те, кого пытают и убивают по воле Унбарха – опасные пособники зла, и все это делается ради всеобщего блага. Цель этой мерзости – обеспечить ему двойную кормушку: таонц тех, кого будут мучить, и молитвы послушного большинства. Убивать, естественно, в первую очередь будут несогласных, вольнодумцев и тех, кто чем-нибудь помешает слугам Унбарха, но если таких не хватит, начнут брать, кого придется – по доносам соседей и все в этом роде.
– Потрясающе… – восхитился я. – Однако есть еще Страж Мира. Последняя инстанция. Обычно он не вмешивается без необходимости в дела смертных и бессмертных, но тут как раз его случай.
– Унбарх считает, его тоже можно поймать в ловушку, – во взгляде моего собеседника появился намек на тревогу. – Он, правда, ни разу не говорил, что имеет в виду…
Увы, Хальнор и сам не знал, кто он такой, и не догадывался о том, что его уже начали подталкивать к этой ловушке.
– Что ж, я разрушу планы Унбарха с превеликим удовольствием. Буду безмерно счастлив, если это тебя порадует. За успех? – я отсалютовал ему кубком.
– Я буду защищать этот город вместе с тобой, – проигнорировав мою игривую интонацию, отозвался Хальнор.
Словно заклинание произнес.
И вот что прошу заметить, почтеннейшие и беспристрастнейшие: за помощью против Унбарха Страж Мира пришел не к вам, а ко мне. Что бы вы о себе ни мнили, он-то понимал, чего вы все, вместе и по отдельности взятые, стоите».

Заметка на полях: Неправда твоя, клеветник злоязыкий! К тебе он пришел единственно за «звездной солью», ибо не ведал, есть ли сей раритет у прочих, кого ты поносишь, и как те рассудят, ежели попросит у них «звездной соли» чужой ученик и вассал. А уж ты возомнил о себе, хотя лучше бы самого себя устыдился! Е. У. 

– Опять обломались грабли о камень, – покачала головой Лиузама. – Оно, конечно, Тейзург пижон и хвастун, я уж заметила, да только Евсетропид этот Умудренный тоже хорош – ровно какой старый ворчун, который высунется из окошка на улицу да обругает прохожих ни с того ни с сего, а то еще помоями на голову плеснет. И оба высшие маги, неужто им не зазорно было с такой стороны себя выпячивать? Чего уж тогда о простых людях говорить…
– Маги и короли на самом деле такие же люди, как мы с тобой, – Гаян слегка повел плечами, невесело усмехнувшись своим мыслям.
– А вот еще, в свитках-то у него написано не теми словами, как песнопевцы поют!

«Унбарх готовился к штурму, но некоторый запас времени у нас был. Хальнор не то чтобы удрал от своих – его послали как диверсанта: прикинуться перебежчиком, усыпить мою бдительность и спалить несчастный городишко – ни больше, ни меньше. Сознался он в этом только на следующий день.
– Значит, по этому плану ты должен был действовать в точности так, как сейчас: кое-как доползти до ворот, попросить «звездной соли»… А как насчет телесного недуга, возникающего из-за нарушения магической клятвы? Неужели я не распознал бы притворство?
– Мне дали яд, позволяющий имитировать такой недуг. Я не стал его принимать, и так был хороший… Как раз тогда я подумал: это ведь шанс от них уйти.
Он вздрогнул, ощутив на себе только что наброшенную «свинцовую паутину».
– Извини, – я невинно ухмыльнулся. – Почем знать, вдруг на самом деле ты следуешь вышеизложенному плану?
– Я же помог тебе усилить защиту города!
– Хм, для отвода глаз?
– Но если бы я следовал плану, я не стал бы об этом говорить.
– И потерял бы половину удовольствия? Смотри, перед какой дилеммой ты меня поставил: то, что ты враг, можно с равным успехом и доказать, и опровергнуть, и то, что ты союзник, также можно с равным успехом и доказать, и опровергнуть. Коварнейшая неопределенность… Не находишь?
Он призадумался.
– Полагаешь, ты сумел бы меня убить? – улыбнулся я с искренним сочувствием.
И тогда мальчишка со злостью выпалил:
– Цель диверсии – не ты, а Марнейя. Унбарх понимает, что мне тебя не убить, хотя, конечно, наказал бы за неудачу.
– А зачем ему сдалась Марнейя? Тот еще стратегический объект… Поверь на слово, здесь нет ничего важного и ценного, ты потратишь силы впустую.
Он помрачнел, как будто сказанное его задело, и произнес резким тоном:
– Я собираюсь драться на стороне жителей этого города, а не убивать их. А зачем это Унбарху… У тебя бывают неотвязные желания, когда чего-то хочется так сильно, что все остальное с этим не идет ни в какое сравнение, вроде жажды в сильную жару?
– Еще как! Одно такое желание меня уже три года мучает…
Он проигнорировал мою попытку перевести разговор на более интересную тему, словно переступил через камень на дороге, и теперь уже я почувствовал себя задетым, а Хальнор между тем продолжал:
– В прошлом году в Орраде случилась одна история… При дворе Унбарха служила девушка, внучка известного ваятеля Тартесага. О нем ты, думаю, точно слышал, нрав у него скверный, но скульптуры великолепные. Неосу он любил, насколько вообще способен кого-то любить. Она была тихая, покладистая, приветливая, ни с кем не ссорилась. Унбарх одно время хотел сделать ее своей наложницей, но Неоса застыдилась и не уступила. Тартесаг принадлежит к захудалому, но знатному роду, и позвать его внучку к себе в опочивальню, как рабыню, Унбарх не мог – это не в обычае.
Я фыркнул, представив, как, верно, выглядели Унбарховы ухаживания. Рассказчик хмуро сказал:
– Знаешь, все это закончилось совсем не смешно. Он заказал «Галерею Грешников», чтобы изваяния изображали носителей разных пороков, терзаемых демонами в загробном мире. Несколько статуй уже готово, они производят сильное и тяжелое впечатление, а в прошлом году Тартесаг работал над Светской Суетностью, которую душит гигантская змея. Дело продвигалось медленно, и Унбарх гневался на задержку, а старик в ответ жаловался, что он, мол, ни разу не видел, как гигантские змеи душат людей и ломают им кости. Дошло до того, что он попросил вызвать такую змею и отдать ей какую-нибудь рабыню, а он на это посмотрит, иначе ничего не получится. Унбарх еще сильнее прогневался, но потом неожиданно согласился. Собрали придворных, как на театральное представление. Во дворе, посреди очерченного круга, стоял человек под покрывалом, и в толпе шептались, что это приговоренная к смертной казни преступница, заслужившая такую участь. Унбарх произнес заклинание призыва, внутри круга появилась громадная рогатая змея. После второго заклинания покрывало с девушки слетело, и все увидели, что это Неоса. Когда змея обвилась вокруг нее, она сперва кричала, потом хрипела, а Тартесаг плакал и гримасничал. Он сошел с ума, ваяет теперь одних демонов и говорит, что на свете есть только демоны, а люди – это обман, их на самом деле не существует. Унбарх смотрел то на него, то на умирающую девушку – с таким, знаешь, жадным выражением на лице… А под конец изрек: неправы те, кто решил, будто он отомстил Неосе за отказ, у него была высокая цель – проучить ее деда, который за своей работой забыл о добре и зле. Вся Оррада восхищалась великой мудростью нашего господина… Ну а я тогда окончательно понял, что Унбарх – последнее дерьмо.
Это прозвучало, как приговор – и в то же время так неожиданно! Кстати, после его рассказа мне захотелось непременно увидеть работы Тартесага. Увы, большая часть их погибла, когда на Орраду налетел ураганом разъяренный Пес Зимней Бури и перевернул вверх дном весь дворец правителя. Но я забегаю вперед… Тогда же я спросил:
– Девушка тебе нравилась?
– Так же, как мог бы нравиться любой симпатичный человек. Я не был в нее влюблен, если ты об этом. Унбарх взаправду затаил на нее обиду и отомстил за отказ, но если бы она согласилась стать его наложницей, это бы ее не спасло, все бы закончилось точно так же. Потому что сделать что-нибудь в этом роде для него гораздо большее удовольствие, чем лечь на ложе с девушкой. И сжечь твою Марнейю он хочет из этих же побуждений. Он прекрасно понимает, что ты найдешь какую-нибудь лазейку – или прорвешься с боем, или заколешься «клинком жизни». Мне потом влепят за то, что я тебя упустил, и заодно я буду повязан мучениями и смертью жителей города – а то ведь Унбарх уже заметил, что мне все это не по нраву.
– Так или иначе, он просчитался, – улыбнулся я.
Произнесенное Хальнором оскорбление лучше всяких доводов подтверждало, что он и впрямь порвал с Унбархом. Не скрою, гора с плеч. Я убрал «свинцовую паутину» – нет в ней надобности, и сделал знак слуге, чтобы тот налил нам крепкого ларемайского.
Напоить боевого мага – скверная идея, никогда так не делайте, но я и не собирался поить его до того опасного состояния, когда он вовсе перестанет себя контролировать. Чуть-чуть, один кубок, чтобы немного расслабился и отвлекся от мрачных мыслей о горящих городах и задушенных змеями девушках.
Я начал болтать обо всяких занятных пустяках и постепенно привел его в более отрадное расположение духа, это я умею не хуже, чем исподволь испортить собеседнику настроение, и когда он в третий раз улыбнулся моей шутке, я наконец-то решился и сказал:
Поспорили однажды на зажиточном крестьянском дворе вилы, грабли, мотыга и лопата, кто из них нужнее для хозяйства, и такой подняли шум, что вся скотина и птица с того двора в страхе разбежались. А добрый трудолюбивый хозяин с утра уехал на ярмарку и посему не мог их урезонить. А мимо летели утки перелетные, и увидели они, что происходит внизу, и спустились, и сели в том дворе, и молвили так: 
– О чем же вы спорите, вилы, грабли, мотыга и лопата, если все вы нужны в хозяйстве простого пахаря и процветание ему в дом равно приносите? Однако будет от вас толк для хозяина вашего рачительного, только ежели станете вы не спорить, а трудиться в согласии друг с другом, чтобы каждый исполнял свое дело, свыше предопределенное! 
И устыдились тогда вилы, грабли, мотыга и лопата, и заплакали горькими слезами, и попросили прощения друг у друга, а потом пошли, разыскали и загнали обратно во двор сбежавшую скотину и птицу, не забыв поблагодарить добрых уток за науку. 
И когда вернулся с ярмарки честный труженик, застал он у себя в доме примерный порядок и был премного тем доволен. 
Отсюда мораль: не хвались, что ты лучше других, и не спорь с другими, кто из вас нужнее, а делай свое дело, тогда будет вокруг тебя прибыток и благоденствие! 
Если куртуазная беседа плавно переходит в мордобитие, это всегда в некотором роде неожиданность. Фингал получился знатный, давно у меня такого не было. Не то чтобы я не мог в два счета его свести, но сама по себе развязка… Я, конечно же, знал, что Унбарх муштрует своих боевых магов как элитных солдат, и, глядя на Хальнора, подумал, что он способен дать отпор кому угодно, однако то, что он сумеет дать отпор даже мне… Не ожидал.
Опрокинутый стол и битая посуда – ерунда, слуги приберут. Куча поломанной мебели – дело наживное. Синяк вокруг левого глаза и неэстетично разбитая губа – тоже пройдет. Куда хуже было то, что он забаррикадировался от меня в одной из комнат и вдобавок сбросил «плащ доброй воли», чтобы окружить себя защитными заклятиями. Ну не мерзавец ли? Пришел, называется, в гости… Ломиться туда я не стал: и мне, и ему лучше поберечь силы для боя с Унбарховым воинством, а не расходовать их на драку между собой. Но до чего же было досадно… И если честно, до сих пор та досада не прошла».

– Ну, тут Тейзург сам виноват, – Лиузама с осуждением покачала головой. – Нечего было такие тягомотные небылицы плести про уток и лопаты. Хальнору, видать, наскучило это слушать, а перед тем они выпили – известно же, где трезвый слово молвит, там пьяный кулаком махнет.
– Так это опять Евсетропид Умудренный, – возразил Гаян. – Что сказал Тейзург и с чего пошла драка, теперь уже не узнать, Евсетропид довольно большой кусок отсюда вымарал.
– По пьяному делу недолго. У нас в деревне парни тоже, бывало, дрались выпивши, а после винились перед всем честным народом и глаз поднять не смели, – помолчав, она шмыгнула носом: – Дальше грустное начнется, да?

«На рассвете меня разбудило сторожевое заклятие, возвестившее о приближении неприятеля. Хальнор тоже выскочил из своей комнаты, живописно растрепанный спросонья. Значит, он не дрожал всю ночь в ожидании, что я вынесу дверь, а хотя бы под утро вздремнул, и то хорошо. Взбежав по спиральной лестнице из жемчужного мрамора на обзорную площадку на крыше дворца, мы увидели три силуэта в светлеющем небе. Высшие маги в демоническом облике.
– Агуран, Слохит и Чабнор, – с ходу определил мой союзник.
Я об этих троих был наслышан. До своего бесславного конца они принадлежали к числу самых сильных Унбарховых адептов и давно уже заслужили привилегию зваться просто по именам – любой сразу поймет, о ком речь. Нешуточные противники.
– Марнейя до сих пор цела, и ты назад не вернулся, – отозвался я. – Отсюда вывод, что ты либо попался, либо перешел на мою сторону, вот их и прислали разобраться.
– Слохит плюется «текучим огнем». Вон тот, серый, видишь? Надо предупредить твоих людей, чтобы побереглись и были готовы тушить пожары.
– Они знают, как действовать, и песка на такой случай запасено вдосталь. Извиняться за фингал будешь?
Я нарочно не стал избавляться от лилового украшения, чтобы он посмотрел и ощутил неловкость.
– Лучше сам извиняйся за свое поведение, – огрызнулся невоспитанный паршивец.
Достойно ответить я не успел, потому что в этот момент толпа сбежавшихся к дворцу воинов заорала боевой клич и заколотила по щитам.
– Идите защищать свои дома, – распорядился я, когда шум утих. – Все, кто достаточно проворен, – на крыши и во дворы, остальных спрячьте в подполье. Падающие огни забрасывайте песком!
Благодаря чарам мой голос для всех звучал громко и внятно. Ополчение ответило новой порцией воодушевленного грохота, потом площадь опустела.
– Пользы от дуралеев в нашей войне никакой, зато какофония кошмарная, – пожаловался я, потирая виски.
– Они тебя любят, – с упреком заметил Хальнор.
– Бывает, что те, кого мы любим, нас отвергают да еще бьют кулаком по лицу – нехорошо, не правда ли?
Невежливо игнорируя мой сарказм, он наблюдал за врагами в небе и вдруг заявил:
– Если ты свяжешь боем Агурана и Чабнора, Слохита я беру на себя.
– Он не станет снижаться настолько, чтобы ты смог его достать.
– Я его наверху достану.
– Отсюда? – Я скроил насмешливую гримасу, удержавшись, однако, от оскорбительного пренебрежения. – Разве ты уже научился принимать демонический облик?
А в следующий миг у меня дыхание перехватило, потому что вместо ответа он перекинулся. Над площадкой парило создание, напоминающее серебристого дракона с кошачьей головой, неописуемо красивое. Можно сказать, что в демоническом облике Хальнор был настолько же привлекателен, сколь и в человеческом, хотя и на другой лад. Тогда-то у меня и мелькнула впервые мысль, что не может он быть обыкновенным смертным мальчишкой семнадцати лет, пусть даже с выдающимися способностями к магии, тут что-то не так… Но времени, чтобы подумать об этом, не оставалось. Я тоже перекинулся и взлетел следом за Хальнором, потому что Агуран, Слохит и Чабнор уже пикировали на нас, и Слохит разинул свою мерзкую пасть, полную огненной слизи.
Победу мы одержали сокрушительную. Да вы и сами об этом знаете, Унбарх столько распространялся о том, что мы-де подло убили троих его верных сподвижников, что мне и прибавить нечего. Скажу только, что со Слохитом разделался Хальнор, а я – с Агураном, потом мы налетели на Чабнора и погнали его прочь, я догнал и прикончил. Мы с противником свалились на песок, и я успел налакаться теплой крови, пока его мертвая плоть не съежилась, вернувшись в изначальный человеческий вид. Изумительно прекрасное крылатое существо с кошачьей головой кружило над местом развязки, наблюдая за моим пиршеством с печальным неодобрением.
Положа руку на сердце, признаю: в одиночку, без Хальнора, я бы всех троих за раз не одолел.
Когда мы вернулись во дворец и перекинулись обратно, я забеспокоился о том, что последний эпизод оттолкнет его, и сказал, постаравшись, чтобы в голосе было побольше теплоты:
– Извини, ты ведь знал этих людей…
– Не надо об этом. Да, знал, да, ушел от них. Что было, то было, что есть, то есть.
Горожане взахлеб праздновали победу, а мы оба чувствовали, как стягивается вокруг Марнейи кольцо враждебной магии. Унбарх был в бешенстве и додумался бросить на нас ВСЕ силы, какими располагал.
Закат в тот вечер выдался тревожный, расцвеченный всеми оттенками крови, и устланная коврами комната, где мы сидели, была сплошь залита его багряным светом. Покрытые белой штукатуркой стены окрасились в розовый. Я подставил винно-красным прощальным лучам два сияющих клинка, наводя последние чары. Хальнор наблюдал за моими действиями, и я чувствовал, что его снедает беспокойство.
– Это что – «клинки жизни»? Для тебя и для меня?
– Оба для тебя, – отозвался я после паузы, завершив волшбу. – У меня уже есть, он всегда со мной.
– А почему два? И почему они разные?
– Стилет забирай, держи его под рукой. А метательный нож я оставлю у себя, так будет надежней. Я постараюсь тебя убить, если сам не справишься или не успеешь.
– Почему?
– Не хочу, чтобы тебя взяли живым. Ревность, знаешь ли… – я гадко ухмыльнулся, пытаясь хотя бы таким образом пробиться сквозь обволокшую его тревогу.
– Мне кажется, завтра нам не повезет, как сегодня, – он ответил безрадостно, но решительно. – Их слишком много, вся армия. Ты ведь тоже их чувствуешь?
Я кивнул.
– Возможно, завтра нам предстоит умереть. Ничего страшного, у нас есть «клинки жизни».
– А у остальных? Если мы не сможем их защитить, их сожгут.
– У них есть яд. Его добывают здешние змееловы, на продажу – яд бирюзовой песчаной змейки, быстродействующий. Кто не дурак, догадается принять его, перед тем потравив домочадцев, если увидит, что дела совсем плохи.
Я не был уверен, что горожанам хватит на это сообразительности и хладнокровия, но хотел успокоить Хальнора. Он выглядел таким беззащитным, и его так терзала мысль об участи всех людей и животных, находящихся в Марнейе… Ему представлялось несправедливым, что мы уйдем легко, по сути сбежим в потусторонний мир, а остальные погибнут мучительной смертью.
– Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом! – Я присел возле него и взял за руку.
В глаз в этот раз не получил.
– Мне сейчас ничего другого в голову не идет. Когда-нибудь потом, когда эта война закончится.
– Тогда мы с тобой встретимся в какой-нибудь чайной для благородной публики, в большом красивом городе, в уютном квартале с парками и дворцами. Вечером, как сейчас, только чтобы закат был не багровый, а спокойный и золотистый, с переходом в аквамарин. Договорились?
– Хорошо, – его чуть-чуть отпустило, он даже слабо улыбнулся.
А я добавил:
– Будем считать, что ты мне дал обещание, и теперь ты просто обязан выбраться отсюда живым или мертвым, но так, чтобы с тобой все было в порядке».

Лиузама начала потихоньку всхлипывать.
– Сделаем перерыв? – предложил Гаян, прервав чтение. – Как раз пора в трапезную. И не плачь, это же дела далекого прошлого.
– Да ведь я уже знаю, что будет дальше, а они еще не знали… И ни в какую чайную они так и не пошли.

«Несмотря на свою тревогу и тоску тем вечером, назавтра Хальнор был собран и решителен. Этакая бодрость смертника. Мне это не нравилось, но я, видите ли, думал, что все обойдется: умрем, невелика беда для таких, как мы. Каюсь, я допустил ряд ошибок, но что такое мои просчеты в сравнении с тем, что натворили вы – почтеннейшие и беспристрастнейшие помощники Унбарха!
Первый мой промах: я не убил Хальнора на рассвете, полусонного, когда он ничего такого от меня не ждал и не успел бы среагировать на удар. Как же я потом локти грыз, сожалея об упущенной возможности…
Собравшиеся перед дворцом горожане воинственно вопили: «Тейзург, мы с тобой!» Меня это даже немного тронуло, хотя не выношу такого гвалта. Сделав знак, чтобы все замолчали, я обратился к ним, положив руку на плечо стоявшего рядом союзника:
– Это Хальнор, он наш друг! Вы видели вчера, как он дрался в небе, защищая Марнейю! Сегодня мы опять вместе пойдем в бой!
Толпа воодушевленно заорала: «Тейзург и Хальнор, мы с вами!» Если бы речь шла об отражении набега кочевников, они бы, вполне вероятно, выстояли, но толку от простых смертных в войне магов… А приободрить Хальнора, как я того хотел, не удалось: он еще острее ощутил свою придуманную ответственность за этих людей и еще больше помрачнел. Мы ведь оба понимали, что вдвоем против целого войска нам Марнейю не спасти, но если я относился к летальной перспективе философски – был город, нет города – то он не желал с этим мириться.
– Запомни вот что, – сказал я, когда ополченцы разбежались по своим местам. – Если я брошу в тебя «клинок жизни», замри и не шарахайся. Так будет лучше и для тебя, и для них. На худой конец мы сможем помочь им с той стороны: хотя бы поскорее перетащим туда тех, кто будет умирать в агонии. А вот если тебя возьмут в плен, ты никого не выручишь. Самое правильное, если ты сам пустишь в ход свой «клинок жизни», а нет, так позволь это сделать мне. И не забывай о том, что мы с тобой друг другу обещали.
Он поглядел так, словно уже забыл, и я напомнил:
– Я тебе обещал угробить божественные планы Унбарха. А ты мне обещал долгую беседу в тихой уютной чайной при свете заката.
– Хорошо, – он все-таки улыбнулся.
Взлететь, как накануне, мы не смогли, за что спасибо почтеннейшим и беспристрастнейшим. Ваша «троекратная сеть» накрыла весь город и нависала над самой крышей дворца. Можете, гм, гордиться… Для тех, кто не из почтеннейших, поясняю: «троекратная сеть» плетется из незримых нитей убийственной силы, и на каждом конце должно стоять по магу, поддерживающему свой участок в активном состоянии. «Троекратной» ее называют, поскольку она простирается по всем трем протяженностям, и ячейки ее подобны не квадратам, а кубикам. Для нас с Хальнором это означало: не прорвешься.
Пока добровольные прислужники Унбарха, оставаясь в безопасном отдалении, держали сеть, сам он с оравой своих адептов подошел к воротам Марнейи.
Сотни полторы их было, не меньше. Мы вышли им навстречу, накрыв оставшийся позади город «нерушимым шатром». Хальнор это сделал, потому что хотел защитить жителей, а я – потому что лютая злость меня под конец разобрала: городишко неказистый, но все ж таки мой! Не люблю, когда ломают мои игрушки.
Прежде чем все закончилось, мы положили двух высших магов и семнадцать младших, не говоря о десятках раненых. Точные цифры я узнал уже после, а тогда было не до того, чтобы считать их. Сначала мы дрались в демоническом облике, потом перекинулись обратно – или, точнее, нас «перекинуло», так как силы были на исходе. Я заранее решил, что уйду вторым, и старался от Хальнора не отдаляться.
Одна из последних картинок: он стоит, пошатываясь, перемазанный своей и чужой кровью, завязанные на затылке волосы напоминают красно-бурую паклю, и лицо в крови, только белеют оскаленные зубы. Я понял, что о своем «клинке жизни» он забыл и вряд ли вспомнит, его мысли заняты одним-единственным: он защищает Марнейю. О себе он заботиться не станет – что ж, тогда я о нем позабочусь, в конце концов, я это предвидел.
Хлестнув заклятиями, как плетью, по окружившим меня мерзавцам – кто-то отшатнулся и завыл, кто-то повалился на кровавый песок, – я извлек из-за пазухи метательный нож с ослепительно сияющими на клинке рунами Освобождения, Памяти, Силы и Жизни.
– Хальнор! – заорал я не хуже, чем мои горе-ополченцы с позеленевшими от долгого бездействия бронзовыми мечами.
На миг наши взгляды намертво сцепились, и я метнул нож, моля всех, кто меня слышит, чтобы мальчишка не шелохнулся.
Я целил ему в сердце, и я бы не промазал – швырять ножи и прочее в этом роде я умею не хуже, чем плести чары. Но Унбарх приказал своим холуям взять Хальнора живым, и один из них, младший боевой маг Бречьятох Куду Этеква, ринулся наперерез сверкнувшему на солнце клинку. Его понятливости хватило, чтобы сообразить, что это значит, однако не хватило на то, чтобы просчитать отдаленные последствия своих действий. Двадцать шесть лет спустя после тех событий он исчез, и где он сейчас находится – знаю только я, но вам не скажу. А тогда он словил в плечо «клинок жизни», предназначенный Хальнору, и повалился на бок, потеряв равновесие – настолько силен был мой бросок. Неопасная рана. К несчастью для себя, Бречьятох Куду Этеква выжил.
Вокруг опять завертелось человеческое месиво, разящее по́том и кровью, с переменным успехом исторгающее заклятия, и я потерял Хальнора из виду. Пора было уходить. Потратив остатки сил на то, чтобы нанести как можно больше ущерба всем, до кого дотянусь, я вытащил из-за пазухи теперь уже свой собственный «клинок жизни» и вогнал себе в сердце по самую рукоятку, улыбнувшись напоследок. О, какие у них были физиономии… Меня ведь Унбарх тоже приказал брать живьем, и, значит, примерно накажет виновных за оплошность, а виноваты у него, как водится, будут все те, кто находился поблизости. Безделица, а приятно.
В остальном же ничего приятного не было. Став бестелесным духом, я обнаружил, что из-за вашей треклятой сетки не могу ни перемещаться по окрестностям, ни действовать иными способами. Расстарались вы на славу – и было бы ради чего! Единственное, что мне удалось, это принять меры, чтобы не оказаться захваченным, но добраться до Стража Мира и защитить его я не мог, поблагодарите за это самих себя.
Зато я все видел.
Как израненного Хальнора приволокли к Унбарху и швырнули на колени. Он попытался подняться, а Унбарх величаво пнул его в лицо, выбив уцелевшие в драке зубы.
Как горела Марнейя и гибли в огне мои несчастные подданные. Воспользоваться ядом бирюзовой песчаной змейки, чтобы уйти без мучений, почти никто не додумался. Жизнь – величайшая из драгоценностей, но если ты не способен при определенных обстоятельствах от нее отказаться, это столь же величайшая беда. Впрочем, я-то никогда об этом не забывал, при всей моей любви к жизни.
Как пытали Хальнора. На спине у него начертали аргнакх, чтобы он не умер раньше времени, а потом взялись за дело Унбарховы палачи. Глядя на это, я сходил с ума от бессильной ярости и думал об отмщении – и Унбарху, и его верным холуям, и этому милосердному паршивцу, который пренебрег моим советом и «клинком жизни». Город он, видите ли, защищал! Когда встретимся в следующий раз, я с ним расквитаюсь за то, что мне пришлось мучиться, наблюдая за его мучениями, он у меня еще наплачется…
Так я думал тогда, теперь-то решено, что никакой следующей встречи не будет, ибо узнал я из пророческого видения, при каких обстоятельствах она может состояться – но об этом позже, если не пропадет охота рассказывать. А тогда я пытался осторожно, не задевая нитей силы, подобраться к нему, чтобы содрать со спины удерживающий знак, хотя бы вместе с живой плотью, и одним махом утащить его на ту сторону. Не знаю, удалось бы мне это сделать или нет, но я попросту не успел: через ячейки вашей сетки можно было просачиваться разве что со скоростью улитки. Почтеннейшие и беспристрастнейшие, в расправе со Стражем Мира вы оказали Унбарху воистину бесценную подмогу! Нимало не преувеличивая, можно сказать, сыграли решающую роль».

Заметка на полях: Не стал я сие злобное обвинение недрогнувшей рукой вымарывать и облился слезами горькими, ибо заслужили мы порицание, поддавшись на уговоры искусные. Обещал нам Унбарх, что покончит раз и навсегда с Тейзургом, который всем досаждает и никого не чтит – и что же мы за доверие наше получили? Тейзург охальный как гулял по свету, так и гуляет, и при силе остался, и злее прежнего сделался, а Страж Мира Сонхи погублен и проклят. Одно скажу: горе нам, горе! 

Лиузама ревела в голос, утирая глаза рукавом и тут же снова всхлипывая. Убрав свиток в футляр, Гаян повел ее из кельи наружу, прогуляться по каменной галерее с глядящими в небо арками, которая опоясывала замок над вершинами черных скал.

«Я уловил, что на истерзанного Хальнора наводят какие-то крайне скверные чары, а после им занялись целители. Вправили вывихнутые суставы, смазали целебной дрянью ожоги, зарастили на скорую руку раздробленные кости, кое-как прилепили на место лохмотья содранной кожи. Убрали со спины аргнакх. Я понял, что сейчас его будут убивать, и с облегчением подумал: «Ага, хорошо, маленький мерзавец, скоро увидимся! Первым делом я выскажу тебе все, что у меня на уме, а потом окажу первую помощь. Или лучше наоборот? Ладно, там разберемся…» Не догадывался я о том, что произойдет дальше.
Мальчишку привели в чувство, и тут Унбарх давай его поздравлять и хвалить: он-де герой, превосходно справился с заданием – и Марнейю сжег, никого оттуда живым не выпустил, и Тейзурга убил! Недавние палачи стояли вокруг в почтительном молчании. Хальнору сообщили, что в схватке со мной ему жестоко досталось (надо же было как-то объяснить его плачевное состояние!), но диверсант из него получился отменный, оправдал ожидания.
– Я сжег город?.. – прошептал мальчишка, глядя на черное пепелище, простирающееся на месте Марнейи.
И, само собой, тут же об этом «вспомнил», ибо Унбарх своими чарами затуманил ему память и вложил ложные воспоминания.
Меня охватило такое бешенство, что нити силы вокруг начали подрагивать, и пришлось поскорее смирить эмоции, уподобившись индифферентному вздоху пустоты. К счастью, вы к тому времени изрядно выдохлись и ничего не заметили. В сердцевине моего бесплотного существа продолжала клокотать ярость. То, что Хальнор – якобы мой убийца, никак не могло добавить ему желания встретиться со мной в будущем: люди обычно избегают тех, кого когда-то убили, и правильно делают. И кроме того, меня давно уже никто не убивал – каждый раз, оказавшись в безвыходном положении, я пускал в ход «клинок жизни», оставляя врагов ни с чем, не считая трупа – и допустить, что меня мог бы укокошить семнадцатилетний ученик, пусть даже весьма способный к боевой магии… Да я бы за одно это все выстраданные планы Унбарха разнес вдребезги.
Хальнор долго бродил среди закопченных руин. Иногда садился на землю и всхлипывал. Он был совершенно раздавлен тем, что будто бы совершил. Ваша сетка все еще никуда не делась, и достать его я не мог, а когда пытался позвать – он или не слышал, или, возможно, что-то чувствовал, но думал, что к нему тянет бесплотные руки дух убитого врага. Не будь там вас, почтеннейших и беспристрастнейших, все бы вышло иначе.
Призраки превратившихся в пепел мужчин, женщин, детей, верблюдов, собак, овец, кошек, птиц невнятно бормотали что-то протестующее и утешительное – они-то знали, кто их в действительности убил, а кто пытался спасти, но если даже я не мог до него докричаться, что говорить об этих слабых сущностях?
А потом он достал нож – о, Унбарх позаботился о том, чтобы у него «случайно» оказался при себе ритуальный клинок! – и, стоя среди черных от жирной копоти развалин, начал волшбу. Я уловил, что он творит что-то страшное, небывалое, и наивно понадеялся: быть может, мальчишка все-таки опомнился, и эти чары направлены против Унбарха? Да нет, если бы… Он заклял «клинок погибели» – в противоположность «клинку жизни», навел на него руны Смерти, Забвения, Потери и Проклятия. В последний раз окинул мутным от душевной боли взглядом то, что осталось от Марнейи, и всадил нож себе в сердце – одним ударом, силы хватило.
Если б не ваша сетка, я бы попытался привести его в чувство. Вцепился бы и не отпускал, снова и снова рассказывая, как все было на самом деле. Не знаю, помогло бы это или нет… Если совсем-совсем честно, то вряд ли.
Унбарх, как никогда грозный и величественный, произнес перед своим стадом торжественную речь о воздаянии за непокорность. Уж на что я был бестелесный, и то затошнило.
Забегая вперед, скажу, что самые старательные из них не ушли от расплаты. Палачи, истязавшие Хальнора, позже разделили участь Бречьятоха Куду Этеквы. Унбарх не ведает, куда подевались его вернейшие адепты, и никто не ведает. Я так хорошо запрятал эту коллекцию из пяти мерзавцев, что у них ни на полушку нет шансов на избавление. Разве что сам Хальнор их пожалеет и отпустит – с него, между прочим, станется. Но для этого надо, чтобы он вернулся, и чтобы вся его магическая сила была при нем – иначе говоря, чтобы последствия их злодеяния без остатка сошли на нет. Очаровательно справедливая событийно-логическая конструкция, не правда ли?
Вдоволь упившись проповедями и нравоучениями, они сожгли тело отступника – дотла, чтобы даже горстки пепла не осталось, иначе я смог бы разыскать и призвать его. Клокочущая во мне злость опять начала приближаться к точке закипания, но я совладал с ней, поскольку, покончив с Хальнором, вся эта банда начала дружно искать Тейзурга, дабы сделать свою победу окончательной и бесповоротной.
Я приготовился ускользнуть в Хиалу раньше, чем до меня дотянутся их не мытые с позапрошлого года руки, и тут издали донесся вой – жуткий, тоскливый, беспросветно леденящий, раздирающий душу в клочья. Мне еще подумалось, что так могла бы выть собака по умершему хозяину, но каких же размеров должна быть эта собака… «Троекратная сеть» исчезла, словно сметенная ветром паутина: почтеннейшие и беспристрастнейшие увидели, кто  надвигается с севера, и благоразумно сочли, что своя траченная молью шкура дороже Унбарховых грандиозных замыслов. Я наконец-то оказался на свободе, но убираться с арены не спешил, хотелось посмотреть, что случится дальше.
Унбарх и его адепты все как один уставились на северный горизонт, как будто обложенный клочьями шерсти черной овцы. Оттуда налетали порывы шквалистого холодного ветра, люди ежились и покрывались гусиной кожей, полоскались плащи, волосы и полы туник, кое-кого из раненых свалило с ног. А из подползающих все ближе свинцовых туч вылепилась огромная собачья морда с оскаленными клыками, в глазах-провалах бешено сверкали зеленоватые сполохи северного сияния. Дохрау, поправ издревле установленные запреты, вторгся в далекие от своих исконных владений южные края! И как страшно он при этом выл, с какой смертной тоской… С противоположной стороны уже доносились громовые раскаты и рычание Забагды, вскоре Пес Летней Бури ринулся в драку, и началось такое светопреставление, что Унбарх потерял без никакой вящей славы еще некоторое количество своих верных холуев.
Я же, полюбовавшись бушующим ненастьем, ушел в Хиалу: мне следовало поскорее родиться вновь и многое сделать».

– Это, что ли, все? – спросила зареванная Лиум.
– Еще нет. Свитки на этом не кончаются, Тейзург написал о том, что было дальше.
– Ага, остальное тоже читай, я все хочу знать. Теперь начнется про то, как они нашли Камышового Кота, да ведь?

«В этот раз я родился в Овде, у молоденькой ведьмы посредственных способностей, соблазненной сыном владетельного сахаарба. Роль бастарда меня вполне устраивала: и не простолюдин, и никакой официальной кабалы.
Перед забеременевшей девчонкой стоял выбор: или вытравить плод, или сбежать куда глаза глядят, или с обрыва в речку. Явившись ей во сне, я предложил свое покровительство, жизнь в достатке и некоторые полезные знания в обмен на материнские узы. Ранние годы жизни – период опасный даже для таких, как я, в эту пору поневоле приходится зависеть от окружающих больше, чем хотелось бы, поэтому при выборе родителей следует все хорошенько рассмотреть и взвесить.
Мы с будущей матерью добрались до моего замка на севере Овдейского полуострова и стали ждать разрешения от бремени, что не мешало мне бесплотно болтаться по свету и наведываться в Хиалу.
В Сонхи творилось неладное и непонятное. Назвать причину никто не мог, зато не сулящие ничего хорошего следствия были налицо. В одночасье пропали все Врата Перехода, и другие миры из реальности превратились в легенду. Обитатели Хиалы, растерявшие всякий страх, обнаглели до такой степени, что это даже мне показалось чересчур. Вдобавок в самой природе происходили изменения в худшую сторону, на первый взгляд незначительные, едва уловимые, но крайне досадные. Представьте себе картину в полутонах всех мыслимых оттенков, с великим множеством любовно выписанных деталей – и внезапно краски начинают выцветать, линии грубеют, кое-какие изящные мелочи бесследно исчезают. Пейзаж перед вами вроде бы тот же самый – и не тот: второсортная копия вместо прежнего несравненного великолепия. Добавьте сюда неслыханно лютые зимние бури и зарождающиеся в северных краях свирепые ураганы – Дохрау словно с цепи сорвался, и никакой управы на него не было. Как будто наш мир подменили.
Жрецы взывают к богам, шаманы и маги пытаются разобраться в происходящем своими способами, и все приходят к однозначному выводу: из мира что-то ушло. Адепты Унбарха взахлеб разглагольствуют о грозных знамениях, сулят конец прежнего миропорядка и нарождение нового, намекая на свою не последнюю в этом роль (тут они, конечно, в яблочко попали!), а сам Унбарх носа из тропиков не кажет, объясняя смену местожительства тем, что Дохрау пошел-де на службу к «силам зла» и подрядился его растерзать.
А потом кто-то из самых въедливых и нетривиально мыслящих докопался до огорошившего всех ответа: у мира Сонхи нет больше Стража.
Одни предполагали, что он попросту заскучал и ушел, другие возражали, что сие невозможно – Страж по определению не может предать или бросить на произвол судьбы свой мир, будет стоять за него насмерть. Вот тогда-то я и понял, кем был Хальнор. Доказательства я собирал исключительно для вас, мне и так все было ясно.
До сих пор с удовольствием вспоминаю тот Верховный Совет, на который я таки явился без приглашения. И какие вытянувшиеся, бледные, неаппетитно тряские у вас были физиономии, когда я вошел в похожий на древнюю гробницу зал и потребовал, чтобы меня выслушали, и какие после, когда я во всех подробностях рассказал о драме в Подлунной пустыне и изложил свои аргументы.
Страж Сонхийский никуда не делся, но он проклят – и заодно с ним проклят весь мир. Обратная связь. Помимо Унбарха с его благочестивой бандой в этом виновны все, кто держал над Марнейей «троекратную сеть». Вы ведь знаете, что способность Стражей к сопротивлению любым внушениям поистине безгранична. Можно было не тратить силы, избавляя Хальнора от наведенных Унбархом чар ложной памяти, а всего лишь связать его и посторожить – хватило бы двух-трех дней, чтобы наваждение рассеялось. То же самое, впрочем, произошло бы, соверши он обыкновенное самоубийство, без проклятия.
О, Унбарх отлично знал, что делал, пусть и настаивает в своих посланиях на обратном. Ничье проклятие не может навредить Стражу Мира, проклятие Стража Мира обладает необоримой силой. Вывод очевиден… И на вопрос «зачем?» есть ответ: Унбарх начал догадываться, кто такой Хальнор, вот и придумал, как избавиться от существа, способного помешать его грядущему обожествлению. Все его действия на это указывают, с чего бы иначе ему понадобилось подталкивать Хальнора к такому  самоубийству?
Действия Стража также поддаются объяснению. Уловив гибельную для Сонхи тенденцию, он предпринял, если угодно, разведывательную вылазку: родился в семье верных вассалов Унбарха, проник в его ближайшее окружение, и после, узнав подробности омерзительного замысла, отправился туда, где рассчитывал с наибольшей вероятностью найти поддержку – то есть ко мне. Заметьте, ко мне, а не к вам.
Услыхав о том, что Унбарх вознамерился вас всех извести, дабы стать богом, вы орали, брызжа слюной друг дружке на засаленные мантии, кляли его на все корки, и каждый, срывая голос, уверял, что он-де помогал негодяю на чуть-чуть меньше, чем остальные. Отменная была срамота, я в душе обхохотался. А приди к вам Хальнор перед нападением на Марнейю, стали бы вы его слушать? Да выдали бы Унбарху без долгих раздумий, с заверениями в своей лояльности, а то я вас не знаю!
Я, Тейзург, прозванный Золотоглазым, перед всем миром Сонхи свидетельствую: Унбарх вознамерился уничтожить Стража Сонхийского и с начала до конца действовал по тщательно разработанному плану.
Совет принял мудрое, кто бы спорил, решение: Унбарха предать суду, а пострадавшего Стража разыскать, взять под опеку и расколдовать. Было очевидно, что его проклятие намертво закрепило чары ложной памяти, и почтеннейшие соревновались между собой, изобретая всевозможные способы исцеления: кто преуспеет, тот станет наимудрейшим, светочем из светочей, и воссядет во главе стола в знаменитом Осьмиугольном зале. Убиться, какая честь. Лично я никогда туда не рвался».

Заметка на полях: Да тебя туда бы и не пустили, сквернавца неуважительного и охальноязыкого, все бы как один костьми легли, но не пустили, истину глаголю, тебя бы с того места почетного метлой поганой погнали, и я бы первый огрел тебя той метлой во пример остальным! Е. У. 

«Ворожба показала, что Хальнора нет ни в Хиале, ни среди людей: он счел, что после содеянного с Марнейей недостоин быть человеком, и искать его надлежало в животном царстве, а там затеряться куда проще, чем в наших сферах. Не случайно считается, что один из самых надежных способов кого-то спрятать – это превратить его в жабу, птицу, полевую мышь, мохнатую гусеницу или прочую бессловесную тварь. На счастье Хальнора, такие поиски – безнадежное предприятие.
Я не оговорился, на счастье, ибо почтеннейшие и беспристрастнейшие с самого начала держали в уме запасной вариант: выдворить бесполезного Проклятого Стража за Врата Хаоса, чтобы освободившееся место смог занять новый Страж.
Считайте меня, если угодно, всеобщим врагом и всякое в этом роде, но я не мог допустить, чтобы с Хальнором так поступили. Когда Верховный Совет решил обратиться за помощью к Псам Бурь, я, опередивши всех, пошел к Дохрау.
Вся четверка Псов чтит Стража Мира, как своего господина, но Дохрау в придачу любит его по-собачьи нежно и преданно. Когда Хальнор вонзил себе в сердце «клинок погибели», он издалека почуял, что стряслась беда, и рванул на юг. И затосковал он тоже по-собачьи, безутешно, люто, смертельно. Пес Зимней Бури не может умереть, зато может, как выяснилось, сойти с ума от тоски.
Я разыскал его в стране вековых снегов и сверкающих ледяных скал, под печальным белесым небом с залипшим возле горизонта тусклым солнцем. Дохрау был огромен, не уступал величиной трехэтажному дворцу. Как известно, Псы могут менять свои размеры по собственному желанию, и он решил, что на мерзавца-мага следует смотреть сверху вниз. После гибели Хальнора для него все маги стали мерзавцами.
– Чего надо? – пролаял он, чуть не свалив меня с ног порывом обжигающе холодного ветра.
– Надо поговорить, – я кутался в большую мохнатую шубу, это не только спасало от стужи, но и помогало сохранить внешнее достоинство. – Я друг того, кого ты потерял, кого в последний раз звали Хальнором, кого зачаровали и убили в Подлунной пустыне.
– Разве ты был его другом?
Не советую вам лгать Повелителям Бурь. Вменяемые или не очень, ложь они распознают без труда. Пришлось ответить честно:
– Нет. Но я хотел, чтобы мы с ним стали друзьями, и готов был многое за это отдать. Там, в пустыне, мы вместе дрались против этой своры, и я умер раньше, чем он. Дохрау, надо разыскать его прежде, чем это сделает кто-нибудь другой, и защитить от остальных магов.
Как мы ворожили, рассказывать в подробностях не буду, не дождетесь. Довольно того, что мы и впрямь опередили всех почтеннейших и беспристрастнейших и узнали, что Хальнор находится в Лежеде, в шкуре зверя, называемого болотной рысью, или еще камышовым котом, и уже три-четыре раза рождался, умирал и снова рождался в этом облике. Меня не удивил его выбор. Сразу вспомнился тот серебристый дракон с кошачьей головой.
Опознать Хальнора среди других лежедских кошек не удалось. В этом-то и заключается коварство подобного превращения: найти человека среди людей нетрудно, зверя среди зверей – практически невозможно.
Зато мы с Дохрау оставили в дураках почтеннейших и беспристрастнейших с их спасительными намерениями. Превратили Лежеду в зачарованный заповедник. Надеюсь, Хальнору там хорошо. Пока он лесной кот с кисточками на ушах или бесплотный дух, ему не пересечь границу заповедника – ни по своей воле, ни с чьей-либо помощью. Покинуть Лежеду он сможет при одном-единственном условии: если опять станет человеком.
Беспристрастнейшие просто так от нас не отвязались».

– Вот чего я, Гаян, не понимаю: если Страж Мира был вроде бога, и даже Псы Бурь перед ним склонялись, как могло с ним такое получиться? Ведь если кто совсем могущественный, так быть не должно, разве нет?
– Когда дочитаем, спросим у Тривигиса. Он же обещал, что ответит на твои вопросы и объяснит непонятное. До конца осталось немного.

«Они явились целой делегацией к моей скромной хижине возле границы заповедника, укрытого пеленой зачарованного тумана. Разодетые в свои лучшие официальные обтрепки (кое-кто даже умылся, что само по себе было примечательным событием), они напоминали индюков, сбежавшихся к корытцу с зерном на птичьем дворе. Иные смахивали на ощипанных индюков, удравших из рук кухарки до завершения казни. Держались чинно, соблюдая промеж себя старшинство, на физиономиях выражалось сознание непомерной ответственности и скорбной необходимости. У Амрадонбия из Нижней Слакки хватило бестактности притащить с собой большую корзину, выстланную изнутри стеганым тюфячком. Он пытался до поры до времени спрятать ее за спиной, но корзинка была шире его непрельстительного тощего зада раза в полтора, и конспиративные потуги пропали втуне.
Я вышел им навстречу в рубашке с незашнурованным воротом, овдейских замшевых штанах с бахромой и болотных сапогах, длинные темные волосы распущены по плечам подобно дорогому плащу. Стоит добавить, что кожа у меня теперь не бронзово-смуглая, а белая и нежная, но глаза, как и раньше, черные с золотистым отливом, и в моменты сильного душевного волнения радужка начинает сверкать расплавленным золотом, из-за чего меня и прозвали некогда Золотоглазым.
На тот момент, в нынешней человеческой жизни, мне едва миновало двадцать лет.

Заметка на полях: Срамно себя выхвалять и словом написанным красоваться, глядючи в праздное письмоплетение, аки в зерцало, не за тем дана грамота людям и прочим, а для сохранения и приумножения премудростей, да ты все готов извратить, ни большой, ни малой скромности не разумея! Четырежды тьфу на твою похвальбу! Е. У. 

Я воззрился на визитеров, они на меня, потом вперед выступил почтеннейший Саламп, Выразитель Воли Верховного Совета Магов, и непреклонно изрек:
– Тейзург, отдай нашего кота!
Боги свидетели, это меня сразило. Нашего  кота! Как будто речь идет не о Страже Мира, погибшем из-за их глупости, а об украденном домашнем питомце.
– Саламп, это не твой кот. Я его первый нашел.
Вначале наш диалог напоминал перепалку двух повздоривших школяров, и Выразитель Воли Совета постепенно входил в раж, а я от души забавлялся. Потом к нам присоединились остальные почтеннейшие и беспристрастнейшие, и галдеж поднялся, как на том же птичнике.
Когда я напомнил визитерам о том, что Хальнора среди других болотных рысей не сыскать, это их не расхолодило: тогда, мол, переловим все поголовье до последнего слепого котенка и выкинем за Врата Хаоса, в результате чего в Сонхи народится новый Страж, и наступит счастье.
Что станется дальше с Хальнором, им было все равно. А мне – нет.
Разругались мы вдрызг. До сих пор приятно вспоминать, сколько я им всякого ехидного наговорил. Беспристрастнейший Амрадонбий из Нижней Слакки в полемическом угаре запустил в меня корзиной, но не попал. Пошловато цветастый тюфячок шмякнулся в грязь. Этот тюфячок меня, кстати, доконал: до Врат Хаоса обеспечить несчастному зверю относительный комфорт, включая мягкую подстилку, а после за шкирку и в горнило вечных мук, как будто мало ему здесь досталось! Созидающий способен слепить из материи и не-материи Несотворенного Хаоса все, что угодно, и если он возомнил себя преступником, заслуживающим самой страшной кары – можете вообразить, что у него получится в результате.
Почтеннейшие и беспристрастнейшие предприняли несколько разбойных попыток пробраться в Лежеду и устроить там охоту на кошек. После того как ни один из смельчаков не вернулся назад, до оставшихся дошло, что мои чары им не пересилить, и они скрепя сердце признали, что самое разумное – просто ждать, когда Хальнор опомнится.
Я знаю, ему бы моя затея с Лежедой не понравилась. Он бы согласился пожертвовать собой ради других и кануть в Хаос, но я решил за него. Можете негодовать на здоровье.
Смирившись с тем, что до кота не добраться, Верховный Совет Магов одобрил мое предложение насчет песнопевцев: пусть по всем городам и весям, на всех рынках и постоялых дворах поют о нашей с Унбархом войне, о Марнейе и о гибели Хальнора Проклятого. Быть может, рано или поздно он услышит.
Магия все же осталась при нем, это обнадеживает. Ему снятся странные дворцы, прорастающие из его снов в нашу явь. Очевидно, что он эти процессы не контролирует, но, коли у него сохранилась способность к созиданию, не прорежется ли также другая способность, в большей или меньшей степени присущая каждому магу – слышать, когда его зовут?
Песнопевцы и сказители, повествующие о Марнейе, выполняют еще и вторую задачу: разносят по всему свету правду об Унбархе. Не бывать моему проигравшему противнику божеством! Я победил в этой войне и заодно выполнил обещание, данное Хальнору.
До недавнего времени я не оставлял попыток найти его, излазил весь лежедский лес вдоль и поперек. Когда паломники рассказывают, будто видели чарующе прекрасный призрак Хальнора, который печально и неприкаянно бродит по болоту, это означает, что они, скорее всего, видели издали меня.
Порой возникало впечатление, словно он рядом, следит за мной, но, сколько я ни пытался его выманить, все было тщетно, мерзавец кот так и не дался в руки. Вылакать сливки из оставленной возле звериной тропы плошки, сожрать кусок сахара – это всегда пожалуйста, а на глаза мне он не показывался. Иногда я замечал, как шевельнутся травяные стебли, что-то мелькнет за кустами – и на большее не рассчитывай.
Меня то злость разбирала жуткая, словно я сам был лесным зверем, готовым кого-нибудь загрызть, то невыносимая тоска. Я чувствовал, что Хальнор поблизости, но это ничуть не было похоже на ощущение от присутствия человека. Из дремучих зарослей за мной наблюдала дикая болотная кошка, не ведающая ни чести, ни людских обязательств, с хищными огоньками в глубине настороженных звериных зрачков. Или, быть может, то были крохотные отражения охваченного пламенем города, давным-давно сгоревшего?
Вероломный мерзавец меня обманул! Я свое слово сдержал, а он свое – нет. Обещанный мне разговор в уютной чайной с наемными комнатами на втором этаже так и не состоялся. Иногда я представляю себе, как бы это могло быть: мы сидим вдвоем на веранде, залитой теплым янтарным светом, пахнет пряностями, розами, вином, со всех сторон нас окружает охваченный вечерним оживлением город, но мы находимся в тихой сердцевине этой суеты, и Хальнор слегка улыбается, его глаза цвета темной вишни дразняще мерцают.
И приносят нам на блюде долгожданную утку, обложенную печеными яблоками, и радуются сердца наши такому сытному угощению, ибо ничего нет краше утки, рачительно откормленной и отменно упитанной, а самых добрых уток выращивают в Алмашакоде, Ибдаре и Тоху, а самые пригодные для сей цели яблоки собирают в садах Кезы и Верхней Слакки. 
Еще раз глаголю: если потребно вам от многих тяжких трудов по заслугам отдохнуть, нет радости пуще утки, особливо с печеными яблоками! Люблю ее кушать себе во угождение невинное, но только если не пересолена и не пережарена ».

– Опять, что ль, Евсетропид затесался, куда не просили? – в этот раз Лиузама угадала сразу. – Видать, уважал он уток, если завсегда на них разговор сводит, только из-за него мы теперь не узнаем, что там Тейзургу мечталось. За то самое ведь и помер, а не хозяйничал бы в чужих свитках, так, небось, до сих пор бы уток жареных кушал на здоровье.

«Бывает, что снедающая меня тоска отступит – а потом снова нахлынет, подобно отливам и приливам. Дохрау сбежал от тоски в свое свирепое безумие, а я… Что ж, я, несказанно измученный, отважился на «иглу грядущего».
Могу всех утешить: рано или поздно Хальнор снова станет человеком. Я его видел. И мы могли бы встретиться… но не встретимся. Мироздание заломило непомерную цену, на которую я не согласен.
Почтеннейшие, беспристрастнейшие и все остальные, я с вами прощаюсь навеки. Далеко-далеко, за океаном Несотворенного Хаоса, есть некий причудливый мир, схожий с редкостной орхидеей, населенный странными с человеческой точки зрения существами, которых у нас, верно, приняли бы за демонов. Я никому о нем не рассказывал, хотя несколько раз его посещал, пока не сгинули Врата Перехода, а теперь решил перебраться туда насовсем. И не в качестве любопытного путешественника или осевшего на чужбине изгнанника – нет, я собираюсь там родиться, стать местным жителем. Так что радуйтесь: больше вы меня не увидите».

Заметка на полях: И впрямь велика радость, только была б она еще пуще, когда б ты столько пакостей великих и малых после себя не оставил! Е. У. 

«Да, мой прощальный подарок всем почтеннейшим и беспристрастнейшим. Ниже изложены некоторые полезные заклинания и рецепты зелий, все это будет для вас весьма кстати. Я всегда говорил и напоследок еще раз повторяю: выглядите вы препакостно, не говоря об удручающей вони и лишенных лоска манерах, и потому милосердие, коего я, вопреки слухам, вовсе не чужд, побуждает меня поделиться с вами этими спасительными знаниями.
Засим позвольте откланяться. С превеликим непочтением, не ваш Тейзург».

Заметка на полях: Прочитавши сие приложение, ничего полезного не уразумел. Посулил и обманул насмешник подлый! Предвкушали мы, что сейчас он тайны откроет, а тут сплошные безделки: как вывести перхоть, да как приготовить лак для ногтей с наилучшим блеском, да как зубы уподобить жемчугам, да как сварить зелье для ног, чтоб от них не шибало скверным запахом… Тьфу! Посмотревши, долго плевался, покуда во рту не пересохло, потом испил водицы и опять плевался, подавая пример младым ученикам, ибо единственная краса мага в его силе и мудрости, и не стану я украшать себя внешне, но приукрашусь внутренне! И на том всегда буду стоять, аки столб на дороге, хоть ты об меня лоб расшиби! 
Вельми прогневанный эскападами Тейзурга, преисполненный негодования, Евсетропид Умудренный. 

– История здесь заканчивается, дальше сплошные рецепты, – предупредил Гаян. – Читать?
– Без нужды, я ведь не волшебница. Если что, у Венусты спрошу, она, чай, все об этом знает. К Тривигису теперь пойдем, пускай он мне растолкует непонятное, как обещал.
Тривигис пригласил их на вырубленную в скале террасу. Ярко-синее небо. Черный камень, испещренный складками, угольными тенями и лоснящимися солнечными пятнами. Шкуры ледников на дальних вершинах отсвечивают белесым сиянием. Ученик притащил на подносе тяжелые глазурованные кружки с подогретым вином из кариштомских горных ягод.
Прав ли был Тейзург, утверждавший, что с гибелью Стража из Сонхи «что-то ушло», в самой природе убавилось красок и радующих душу деталей? Вот же какая красота вокруг… Или оно ушло только для Тейзурга, из его личного мира? Или все-таки он сказал о том, что есть, но Гаян этого заметить не может, потому что не видел, каким все было раньше, до Марнейи?
– Вот чего я не поняла – наперво, был ли страж Мира Богом или нет? Тейзург об этом ни слова, а люди всякое болтают.
– Он ведь писал мемуары, а не ученый трактат. Следует ли причислять Стражей Миров к богам – это на самом деле спорный вопрос. И да, и нет. Я склоняюсь к тому, что это все же существа иной природы, слишком велика разница. В отличие от богов, Страж не нуждается ни в вере, ни в жертвах, ни в поклонении, ни в молитвах, он черпает силу напрямую из своего мира, и при этом силы вокруг не убывает – он берет, не отбирая. Воля Стража перевешивает волю богов, но он не вмешивается в естественное течение событий без крайней необходимости. Он далеко не всегда сознает, кто он такой. Вернее сказать, в те периоды, когда он является сверхъестественным существом, он знает, что он Страж Мира, но забывает об этом, если рождается человеком или кем-то еще, и считает себя тогда простым смертным. Это делает его уязвимым. Понимай Хальнор, кто он на самом деле, он призвал бы на помощь Псов Бурь – одного Забагды хватило бы, чтобы все воинство Унбарха захлебнулось песком и ветром. На беду, он об этом не знал.
– Почему? Вы же сами сказали – на беду! Разве это правильно?
– Так уж все устроено. Страж Мира должен оставаться вечно юным, иначе нельзя. Его взаимодействие с миром – явление крайне сложное и непознанное, но если Страж в один прекрасный день превратится в существо непогрешимо благоразумное и всеведущее, мы получим царство мудрых старцев, идеальных правил, созревших колосьев, решенных задач… Состарившийся мир, в котором все наилучшим образом завершилось. Это не значит, что Страж в человеческом воплощении обязательно должен каждый раз умирать молодым, но это значит, что в душе он пленник бесконечной весны. Покинув телесную оболочку, он вспоминает, кто он такой – до следующего рождения. Если понадобится, Страж Мира может стать водой или ветром, огнем или камнем – чистым воплощением любой из четырех стихий. Когда он ветер, Псы Бурь летят за ним, как за своим вожаком. Дохрау в былые времена хвостом за ним таскался, словно самая настоящая собака, а сейчас каждую зиму носится с воем вокруг Лежеды. Хоть и безумный, но помнит, что это злополучное болото надо стеречь от магов. Тейзург расстарался с зачарованным заповедником, часть своей силы ради этого от себя оторвал. Сделать всем назло – это для него всегда было первостепенное удовольствие.
– А вы бы забрали оттуда Камышового Кота и выбросили за Врата Хаоса? – Круглые голубые глаза уставились на Тривигиса сердито и обвиняющее.
– Он бы сам так захотел, и ему бы не понравилось то, что сделал Тейзург. Если потребуется, Страж Мира пожертвует собой ради мира, это непреложная истина. Тейзург, раз уж его обуревали такие чувства, мог бы отправиться вместе с ним в Несотворенный Хаос, а вместо этого затянул узел намертво и сбежал бесы знают куда. Очень в его духе.
– Но ведь Несотворенный Хаос – это Хаос! – Лиузама протестующее всплеснула мягкими белыми руками. – Они бы там погибли, там же всему конец…
– Не для Созидающих.
– Простите, почтенный, но разве Тейзург был Созидающим? – не удержался Гаян, только что отхлебнувший теплого ягодного вина.
– Вам это кажется невероятным? Тем не менее был. Скорее всего, до сих пор им остался. Созидающий – совсем не обязательно носитель всех добродетелей, точно так же как Разрушитель – не всегда злобный агрессор. Бывает по-всякому. Хотя, Унбарх принадлежит к скверной разновидности Разрушителей, и дорвись он до власти над миром, начал бы постепенно все уничтожать – бродячих артистов, рийские расписные веера, книги развлекательного содержания, красивых девушек, пирожные с мармеладом, фривольные мозаики в общественных банях, тыквенные маски, любимые Тейзургом укромные чайные с наемными комнатами на втором этаже и любимых Евсетропидом уток с печеными яблоками. Принадлежащий ему мир стал бы похож на прополотую ретивым дурнем грядку. Ничего удивительного, что Хальнор и Тейзург против него объединились: двое Созидающих скорее найдут общий язык, чем Созидающий и Разрушитель такого пошиба.
– Так они бы в Хаосе остались живы? – робко уточнила Лиум.
– Безусловно. И если вспомнить, что Тейзург в конце концов ушел из Сонхи Вратами Хаоса, то получается, что он поступил вдвойне бессовестно.
– Разве Вратами Хаоса?.. – Она несколько раз хлопнула светлыми шелковистыми ресницами. – В песнях же поется, что для него открылись Врата Перехода, потому что наш мир его отпустил…
– Это сказки. Врата Перехода исчезли и с тех пор ни для кого не открывались, даже за особые заслуги. Но Тейзург, как Созидающий, запросто мог воспользоваться Вратами Хаоса. Как вы думаете, почему в Сонхи не осталось Созидающих? Все они ушли, причем Тейзург, судя по всему, убрался последним – после своего видения, описанного в Тайном Свитке. Это трудный путь, и вряд ли он дошел до цели с тем же запасом сил, какой был у него перед путешествием. Только Созидающий может пройти через Несотворенный Хаос, но даже ему придется там нелегко. Из бушующей вокруг неопределенности он будет создавать дороги, равнины, горы, моря и рано или поздно дойдет, добежит, доплывет, долетит, доползет, куда собирался. Сколько времени он на это потратит, зависит от его способностей и от везения.
– Ну, тогда ладно… А что это была за «звездная соль», которую Хальнор просил у Тейзурга?
– Редчайшее вещество. Бывает, что оно появляется в звездную ночь на камнях – несколько серебристых крупинок, и если кому-то посчастливится их собрать, он сможет выручить за свою находку целое состояние. Для некоторых чар и зелий «звездная соль» незаменимый ингредиент. В том числе она лишает силы любые магические клятвы. Унбарх связывал своих боевых магов заклятиями, из-за которых каждый, кто решится пойти против его воли, умирал в медленных муках. Оставаться преданными господину фанатиками – это для них был единственный способ выжить.
– Вот оно как… А чего ж господа из Верховного Совета были в ту пору такими бестолковыми и смешными? Ровно какие шуты в балагане!
– Да не были они настолько уж бестолковыми, – Тривигис сдержанно улыбнулся. – Это Тейзург в своих записках постарался вывести всех шутами. Обычная для него манера: себя представлять таким значительным, утонченным и загадочным, что где уж вам понять, а окружающих – толпой идиотов. Евсетропид Умудренный, который раньше всех дорвался, к собственному несчастью, до его свитков, действительно не блистал, гм, здравым смыслом, хотя и не был обделен магической силой, но что касается остальных – среди них были разные люди. Думаю, Тейзургу можно верить, когда он с симпатией изображает Хальнора, но когда дело доходит до Верховного Совета – не забывайте, что пером водил недоброжелатель. Не следует верить любому написанному слову.
– Вот оно что… – повторила Лиузама. – Надо мне теперь еще Тайный Свиток прочесть, чтобы узнать, чего такого ему привиделось и каким станет Хальнор, когда снова превратится из кота в человека.

Поздно вечером, на террасе под звездами, которые роняли крупицы своей серебряной соли на развалы далеких ледников, к Гаяну подошла крадучись закутанная в шаль Венуста.
– Прошу меня простить, сударь, у меня к вам просьба… Если это не имеет для вас существенного значения, иначе я просто извинюсь…
От таких речей ему становилось тягостно, и он готов был согласиться на что угодно, лишь бы это поскорее прекратилось.
– Что я могу для вас сделать, сударыня?
– Я уже читала Свитки Тейзурга, за исключением Тайного Свитка. Неловко признаваться, мне это до сих пор не по карману, – она попыталась улыбнуться небрежно и весело, неосознанно подражая Рен, но вышло испуганно, и Гаян ее пожалел. – Если для вас это не принципиально, как бы вы отнеслись к тому, чтобы я вместо вас прочитала госпоже Лиузаме Тайный Свиток? Я в перспективе не останусь в долгу… Конечно, если вы желаете сами, я беру свою просьбу назад…
Слова шелестели, словно изящно вырезанные лепестки бумажной хризантемы. Это было невыносимо. В своем роде не хуже, чем пение Айвара.
– Разумеется, читайте, – согласился Гаян и добавил, чтобы она не продолжила уговоры и извинения, усомнившись в его капитуляции: – Честно говоря, у меня сел голос, и это очень кстати, что вы согласны меня заменить.
Чародейка ушла, но стоило ему облокотиться о каменную балюстраду, как позади снова послышались шаги, шорох платья. В этот раз Лиум, тоже закутанная в теплую шаль.
– Гаян, какое ты знаешь большое число? – выпалила она деловитым шепотом.
– Сто. Миллион. Зачем тебе?
– Да видишь, я у Венусты спросила: что делают маги, ежели надо наколдовать то, что завтра или послезавтра никак не может сбыться? А то бывают же вещи, которых не бывает… Ну, по-дурацки спросила, сама знаю, а она поняла и сказала: делают поправку на время, чтобы то, что должно произойти, успело приготовиться. Вот я и подумала… Ну, не важно, об чем подумала, ты только скажи, что больше, миллион или сто?
– Миллион больше.
– Ага, тогда пускай будет миллион, чтобы наверняка все успелось. Гаян, вот чего, ты только не пугайся, когда я с Башни Проклятий кричать начну. Все будет хорошо.
Что она измыслила для деревни Верхние Перлы? И для кого это будет «хорошо»? Гаян смотрел в студеную ночную синеву за старой каменной балюстрадой, на отлитый из белого золота полумесяц, на стелющийся по неразличимым склонам туман и мечтал, чтобы ему позволили побыть в одиночестве.
– Да, я понял, – отозвался он невпопад.
– Вот-вот, знаешь, как деревенские говорят: клин клином вышибают. Поэтому не бойся, я тоже хочу одно другим вышибить. А сейчас пойду отсюда, а то холодно.
Затихающие в потемках шаги. Наконец-то Гаян остался наедине с плывущим в синеве полумесяцем.

«Я недалеко ушел от Дохрау. Чтобы воспользоваться «иглой грядущего», сперва надо тронуться умом, но я решил, что сделаю это, и сделал. Естественно, я имею в виду ворожбу, а не окончательное прощание со здравым рассудком.
Чем шире та область, которую вы пытаетесь охватить, гадая на будущее, тем больше там размытого и неопределенного. Чем она уже, тем больше вы получите такого, что может произойти с достаточно высокой степенью вероятности. «Игла», как отсюда следует, самый верный способ, но увидеть и постичь посредством иных ощущений вы сможете лишь то, что находится в точке, которую пронзит ее острие. Для меня это было в самый раз, меня ведь интересовало только одно – встреча с Хальнором.
Все бы ничего, но способ этот зверски болезненный. Я чуть не умер, вогнавши себе в сердце незримую ледяную иголку. Обладателям слабого здоровья не рекомендуется брать с меня пример. Лед начал таять – это, между прочим, тоже несказанно мучительно, зато пока он тает, можно рассмотреть крохотный фрагментик вероятного грядущего. Стоит добавить: если там есть, что рассматривать.
Более всего я боялся очутиться в пустоте – сие означало бы, что мы с Хальнором вовек не встретимся.
…Лестница, полого обвивающая толстую белую колонну, испещренную где погуще, где пореже разноцветными точками. Словно ее забрызгали краской, но выглядит прелестно и необычно. Рядом кто-то есть, мы держимся за руки… Или немного не так, я пытаюсь вырвать руку, а женщина в одежде служанки вцепилась мертвой хваткой и не отпускает. Еще кто-то поднимается нам навстречу. Внизу, на той ступеньке, что возле поворота, сидит кот неведомой породы, наяву я не видел таких пушистых. Глаза цвета светлого янтаря смотрят настороженно, с явственным неодобрением: умел бы говорить – сделал бы людям замечание.
Невзирая на пронизывающую боль в груди, я рассмеялся – и мигом вывалился оттуда в реальность. Какой же убогой показалась мне после этого видения сводчатая комната с потемневшей штукатуркой и масляной лампой в закопченной нише! Зато я видел Хальнора.
Да, в первый момент я подумал, что Хальнор – это кот: очевидно, я все-таки изловил его и забрал к себе во дворец, уже какая-никакая перемена к лучшему. Почему не похож на болотную рысь? Мало ли почему, помесь с другой разновидностью… И где еще могла бы находиться эта белая лестница, залитая хоть и не солнечным, но почти столь же ярким светом, исходящим из рассыпанных по лазурному потолку светильников, подобных прирученным звездам, если не у меня во дворце?
Прошу иметь в виду: «игла грядущего» причиняла мне сильную боль, поэтому некоторая замедленность мыслительного процесса в тот момент для меня извинительна.
Однако что-то было не так… Чувства, которые я там  испытывал: бессильная ярость и оскорбленная любовь, осознание ужасающего проигрыша и нежелание сдаваться. Невещественный лед проколовшей мое сердце «иглы» пока еще не растаял до конца, и я снова зажмурился, проваливаясь туда . Мало узреть картинку из грядущего, надо еще и понять, что именно вы узрели.
Кот, сидевший на нижней ступеньке и глядевший на нас с царственным кошачьим укором, не имел никакого отношения к Хальнору. Это был просто-напросто домашний кот, сногсшибательно роскошный и в то же время самый что ни на есть обыкновенный. Я-то в первый раз сосредоточил внимание на нем, а надо было смотреть на юношу, который появился из-за изгиба лестницы.
Впрочем, там  я поймал его присутствие краем глаза, потому что выяснял отношения с дамой. Или, вернее сказать, она со мной выясняла отношения. Тем не менее я его заметил и рассмотрел. Как вы уже, наверное, поняли, это был Хальнор. Или не был, а будет? Речь ведь о грядущем… Но с другой стороны, сам эпизод с ворожбой и видением принадлежит минувшему, поэтому не буду блуждать в дебрях глагольных времен, а расскажу суть.
Юноша лет семнадцати-восемнадцати, и сложением, и даже чертами лица напоминающий того Хальнора, вместе с которым мы дрались за Марнейю. Те же лучистые темные глаза, но при этом волосы, как у туземца с Орзунских островов – в этой дикой шевелюре не хватало только птичьих перьев и священных веточек с ягодами алой сайсабии. Полукровка? Несмотря на это, он занимал достойное положение в обществе: на нем были доспехи со сверкающей эмблемой городской стражи на груди, на поясе пара футляров с оружием, украшенных такими же эмблемами, под мышкой он держал круглый шлем, снабженный стеклянным забралом. Не раб, не нищий – сын зажиточных вольных горожан, юный воин на государственной службе.
Понимаю, кое-что в этом описании кажется странным, но я, раз уж взялся рассказывать о своем видении, стараюсь быть точным в деталях. Да, забрало стеклянное, но это стекло прочнее иной брони, а вместо меча и кинжала – изогнутые предметы относительно невеликих размеров, нечто вроде жезлов, мечущих молнии и заклятия, какими увлекаются некоторые маги. Возможно, в грядущем сия направленность возобладает? Так или иначе, там  я знал, что стеклянное забрало – не ерунда, а превосходная защита, и в футлярах у него на поясе находится смертоносное оружие. Доспехи тоже, кстати, выглядели занятно: нигде ни завязок, ни пряжек – не латы, а куртка и штаны из сплошного текучего металла, который никаким клинком не разрубишь. Обычное обмундирование городской стражи, об этом я тоже был осведомлен. Впрочем, хватит подробностей, которые могут сойти за небылицы.
Еще там была девушка, вцепившаяся в меня, как разъяренная пантера в кусок мяса, который пытается от нее убежать. Красивая сероглазая северянка. Нечесаные волосы длиной почти до колен небрежно стянуты тесемкой на затылке. Это выглядело кощунственно, ведь за обладательницу таких волос – при условии, что они здоровые и ухоженные – на рынке рабов заплатят, как за две дюжины стриженых красоток.
Простая туника, длинные темно-синие штаны – одежда прислуги или поденщицы, выполняющей грязную работу. Но башмаки не те, что носят служанки: белоснежные с черной шнуровкой и узорчатыми прорезями, на блестящей черной подошве толщиной в два пальца – работа искусного ремесленника.
Она не прислуга. Принадлежит ли к знати, непонятно, что-то запутанное, но она сама себе госпожа. И я, видите ли, ее люблю, а эта демоница меня возненавидела и погубила мою репутацию, мое положение в обществе, мою будущность. Из-за нее меня могут казнить, а я все не теряю надежды достучаться до ее сердца, как несчастный влюбленный юнец… Но даже это не самое худшее. Там  я не маг. Больше ничего о себе сказать не могу, так как мое внимание было направлено вовне, а повторить трюк с «иглой грядущего» невозможно. Где, когда, почему я лишился магической силы – это осталось загадкой, но одно знаю наверняка: если я не хочу все потерять, мне туда  нельзя.
На мгновение наши с Хальнором взгляды встретились, и в первый момент в его темных глазах как будто мелькнула тень узнавания… В то же время он испугался – ничего удивительного, он же меня «убил»! Встретить убитого тобой – для иных людей это страшнее встречи со своим прежним убийцей.
Он отступил к стене, освобождая дорогу, а кот бросился от нас наутек. Я хотел оглянуться, но светловолосая мегера, тащившая меня вниз, обладала силой ожившей каменной статуи, и глаза у нее были бешеные, как у Дохрау, когда тот обещал, что все равно дорвется до глотки Унбарха.
Не знаю, что там было – будет? могло бы быть? – дальше. «Игла» растаяла без остатка, боль в сердце утихла, и всякая связь с этой зловещей сценкой прервалась.
Осталось ощущение, что там происходило много невообразимого, не поддающегося, за отсутствием подходящих понятий, никакому словесному изложению, но суть такова: я перестану быть магом, женщина, которую я полюблю, меня отвергнет и предаст, я потеряю все, что у меня есть – и вот тогда я наконец-то увижу Хальнора!
Искренне за него рад, однако платить такую цену за встречу с ним – слуга покорный. Впрочем, предупрежден – следовательно, вооружен.
Прощай, Хальнор, пусть твоя новая человеческая жизнь будет счастливее той, что оборвалась на пепелище Марнейи.
И ты, моя сероглазая негодяйка, тоже прощай. Чувствую, что я тебя уже люблю, но наяву мы с тобой никогда не увидимся, и ты не сможешь мне навредить. Если б я только мог, подарил бы тебе украшенные жемчугами гребни и умелую рабыню для ухода за волосами.
Я собираюсь в который раз всех переиграть. В моем видении присутствовали два человека и кот – что ж, я отправляюсь туда, где нет и быть не может ни людей, ни кошек.
Нижесказанное поймут немногие, но в избранном мной мире те мельчайшие частицы, кои образуют, соединяясь вместе, материальные вместилища для нашего духа, сцепляются друг с дружкой иным образом и в ином порядке, нежели в мире Сонхи и подобных ему мирах, вследствие чего конечный результат разительно отличается от того, который мы наблюдаем у себя. Кто сие рассуждение понял, тому честь и хвала, а кто не понял – невелика беда, не след вам над этим мудрствовать. Главное, что это позволит мне обмануть рок.
Засим еще раз прощайте!»

На том месте, где полагалось находиться монограмме, на шелковистую ткань свитка была налеплена зеленоватая сургучная клякса с оттиснутым на ней блокирующим символом-заклятием. Тривигис объяснил Венусте, в чем дело: Тейзург не удержался от последнего подвоха и в свою подпись под этим текстом вплел чары, из-за которых каждый, кто на нее глянет, провалится в омут извивающихся змеистых линий, терзающих пойманный дух, а потом, с трудом освободившись, несколько дней будет маяться головной болью.
– Все, что ли? – спросила Лиузама.
– Все, – Венуста скептически поджала губы.
Она ожидала от Тайного Свитка чего-то большего и теперь испытывала разочарование.

Погода выдалась под стать предстоящему действу: заволокшие небосвод облака плыли над горным замком медленной каруселью, сквозь эту круговерть пыталось продраться солнце, но его хватало только на тревожное светлое пятно, отливающее бледным золотом.
Цепляясь за железные перильца, Лиузама грузно поднималась по спиральной лестнице, оплетающей Башню Проклятий. На площадку она должна выйти одна, босиком, в черном ритуальном балахоне. Волосы цвета слоновой кости были распущены, как в тот день, когда Гаян впервые увидел ее на задворках ивархийского порта. Она то скрывалась за старой кладкой из тесаного камня, то опять появлялась на новом витке, упорно карабкаясь наверх.
Снизу на нее смотрели Тривигис с Венустой, Гаян, Ренарна, Айвар, десятка два кариштомских магов и учеников. Всем было ясно, что Верхние Перлы обречены. Бесполезно спорить о том, заслужила ли деревня грядущую кару, Лиум заплатила за свою месть золотом потонувших кораблей и теперь может прокричать с башни все, что взбредет в голову.
Наконец она добралась до верхушки. Встала на краю площадки, вскинула руки к небу, отчего широкие, будто крылья, рукава балахона съехали к плечам. Гаян подумал, что она, пожалуй, выглядела бы комично, если бы то, что сейчас произойдет, не было настолько страшным.
– Я проклинаю!..
Облачная карусель закрутилась быстрее, процеженный сквозь пасмурный наволок дневной свет померк, словно при солнечном затмении.
– Я проклинаю!..
Стало еще темнее, посередь небесной сумятицы беззвучно сверкнула молния.
– Я проклинаю Хальнора Камышового Кота!
Столпившиеся внизу зрители от неожиданности оцепенели, а сверху ударил целый каскад молний, окутав серебристой завесой вершину башни и приземистую фигурку с поднятыми руками.
Высокий голос Лиузамы прорывался сквозь сухой треск разрядов:
– Пусть то, что он с собой сотворил, убившись «клинком погибели», продолжается до тех пор, пока он не встретит снова Тейзурга с Унбархом и не узнает правду о том, что случилось с Марнейей и с ним самим, хоть даже это произойдет через миллион лет! Пусть так и будет!
Новый серебрящийся каскад и рокотание грома. Потом наступила тишина.
– Что она сделала… – потрясенно произнес Тривигис, первым решившийся заговорить вслух. – И почему же этого не сделали мы… И почему миллион лет, почему она ни с кем не посоветовалась?
– Дура, – заметил тощий, как жердь, чернявый маг в одеянии старшего ученика.
– Она поставила проклятию Хальнора ограничивающее условие и предопределила его исполнение, – сказала Венуста. – Вообще-то, остроумно – снять проклятие с помощью другого проклятия…
– Но почему через миллион лет?! – с нарочитой театральностью возопил еще один маг, обладатель потрепанной мантии с засохшей грязью на подоле и ухоженной волнистой бородки. – Она спятила – столько ждать?
– Она не умеет считать, – пояснил Гаян. – Наверное, решила, что этого времени Тейзургу хватит, чтобы вернуться в Сонхи. Она не представляет, что такое миллион, знает только, что это большое число.
Если бы он ей вчера все растолковал… Но он же не догадывался, что она задумала. Ему хотелось постоять в одиночестве на террасе и посмотреть на месяц, и он постарался поскорее отделаться от Лиум с ее миллионом.
– И что теперь будет? – нерешительным шепотом спросил Айвар.
– При нашей жизни, наверное, ничего интересного, – так же негромко отозвалась Венуста.
Не глядя на магов, Гаян направился к башне, ступил на дрогнувшую под ногой железную лестницу. Облака неторопливо растекались в разные стороны, проглянуло солнце. Этой лестницей редко пользовались – по ней ходили только те, кто собирался кого-то проклясть, и когда коснешься перил, под пальцами крошилась ржавчина. Гаян даже не знал, не нарушает ли, сунувшись сюда, какой-нибудь древний запрет… Но раз его не остановили, значит, не нарушает.
Огибая каменную стенку, он взбежал наверх. Лиум стояла посреди небольшой площадки, обессиленно опустив руки. Ее лицо казалось мокрым. Испарина или слезы? Дождя ведь не было, ни одной капли из этих вертящихся волчком облаков не упало.
– Почему ты не предупредила, что хочешь сделать?
– Так небось не разрешили бы… Я же тебе вчера говорила, клин клином вышибают, вот я и надумала… Проклятья, которые с этой башни, всегда сбываются, и то, что я сказала, тоже рано ли, поздно ли сбудется, тогда Хальнор себя вспомнит. А что я Тейзурга с Унбархом приплела, так от кого ж еще ему правду узнать, кроме как от них? И времени хватит, ежели миллион в десять раз поболе ста.
– Не в десять, но ты сказала – пусть хоть через миллион лет, не установила точный срок.
– Вот-вот, я и хотела, чтобы все само собой сложилось. Лучше поздно, чем никогда, правда же? А что до Верхних Перлов – шут с ними, я о них и думать-то больше не стану. Сами через свое жестокосердие и сквалыжничество так или иначе себя накажут.
Кариштом превратился в растревоженный улей, маги обсуждали событие и дискутировали о возможных последствиях, но Лиум никто не упрекал. Во-первых, бесполезно, во-вторых, небезопасно – пусть она незлая и отходчивая, но все ж таки Морская Госпожа, мать трех выводков, а маги в большинстве народ практичный. Это Евсетропид Умудренный был непрактичным – и где он теперь?
Задерживаться в Кариштоме было незачем, и вечером Гаян начал перебирать купленное в Эонхо дорожное снаряжение. Келью, где его поселили, озаряла неяркая магическая лампа в виде песочных часов. Он так привык бродяжить, что в уютной обстановке уже на третий-четвертый день всякий раз начинал испытывать тихую безотчетную тревогу. Разложив вещи на кровати, на облупленном лакированном столике и на широком подоконнике, он успокаивал себя тем, что вот же собирается в дорогу, когда дверь без стука распахнулась, и сияющая Лиузама выпалила:
– Он жив!
– Кто?..
– Да братик же мой, Кеви! Господин Тривигис и Венуста ворожили только что и нашли его, где-то он сейчас в западных от нас землях обретается. А раньше, верно, был под чарами спрятан, как она тогда и сказала. Вот хорошо-то, Гаян, теперь мы его найдем, и я для него сделаю самое главное! Я вот думаю, вдруг у него зазнобушка есть? Шестнадцать лет, самый тот возраст, чтобы в первый раз… Тогда мы его женим, чай, при таком-то богатстве за нас какую хочешь отдадут, и у них детишки появятся, вот радость-то будет! Сама родить не смогу, так хоть племянничков понянчу. Вот это, верно, и будет для Кеви самое главное… Ну, собирайся, завтра спозаранку поедем в западную сторону.

Глава 6
Чокнутый пес-демон

Эонхийская экспедиция уходила все дальше на юг. Саргафские плантации канфы и хлопка сменились рыжим плоскогорьем, похожим на разломанный засохший пирог из слоеного теста. Бездорожье, палящее солнце, забытые богами поселки с глинобитными и саманными хижинами – они ютились в укромных долинах, спрятанных в складках старой каменной страны. Интенданты реквизировали там продовольствие, расплачиваясь монетой ругардийской чеканки – без обмана, но местные жили натуральным хозяйством и в большой мир не выбирались, а серебром да медью сыт не будешь.
Отряд Тибора тайно следовал за войском. Тибор и Рис ехали на мулах, Мунсырех – на таком же массивном, как он сам, чешуйчатом звере, которого призвал невесть откуда еще в Саргафе. Остальные тролли трусили пешком, в выносливости они могли потягаться с мулами, а когда требовалось развить большую скорость, падали на четвереньки и мчались вприпрыжку, словно звери.
Если эонхийцы их обнаружат, примут за шайку мародеров, увязавшуюся следом в расчете на поживу, или за шпионов, поэтому они выдерживали дистанцию и старались не привлекать к себе внимания. Куда направляется экспедиция, неизвестно, однако на чужой территории Гонбера, возможно, проще будет поймать врасплох, и у его покровителей здесь не та власть, что в Ругарде.
Кормились охотой. Рис довольно быстро выучился стрелять из лука и метать дротики. Он по-прежнему был худым, но уже не страшно, что переломится, хоть немного мяса на костях наросло. И загорел, как юный дикарь, теперь он не напоминал ни бледное исчадие эонхийских подворотен, ни Лауту сеххи Натиби. Последнее было особенно отрадно.
На пути попадались сонные хоромины. К переливчатой громаде, мозаично сверкающей посреди непролазных буераков, так и не удалось подобраться, а в другие два раза переночевали под крышей, смыв дорожную пыль и угостившись напитками из волшебных ящиков.
Иногда Рис надолго задумывался, сумрачно уставившись в никуда, ничего вокруг не замечая, и Тибор с беспокойством на него посматривал, не решаясь ни отвесить подзатыльник, ни хотя бы поинтересоваться, в чем дело. В такие моменты он вспоминал о том, что Рис, как ни крути, главнее  Неподкупного Судьи Когга.
В конце концов он не выдержал. Даже не то чтобы не выдержал, а пересилил себя из принципа – робеть перед собственным учеником, дожили! – и спросил:
– В каких облачных пределах витаешь?
– Не в облачных. Мне надо понять, зачем Лорме и герцогу нужен Гонбер.
– Чтобы людей убивать. Блажь у них такая.
Над складчатыми возвышенностями песочных, ржавых и бежевых оттенков разливался топазовый закат вполнеба. Тролли обустраивали стоянку. Онук и Мапалу препирались, выясняя, кто уронил в пыль тушку грызуна, похожего на раскормленного монаха. Тынаду, примостившись в сторонке, перебирал струны банджо. В вышине кружили пернатые хищники, как будто вырезанные из темной бумаги.
– Тогда не зачем, а почему  им нужен Гонбер? Почему принцессе Лорме и герцогу Эонхийскому хочется, чтобы люди умирали именно таким образом, а не иначе?
– Какая разница? – хмыкнул Тибор. – С жиру бесятся. Другие охотники за головой Гонбера из-за этого не маялись.
– И чего они добились? – парировал Рис, дерзко щурясь из-под выгоревшей челки. – Чтоб его уничтожить, я сначала должен понять, в чем тут загвоздка.
– Чужая душа – лес ночной. Скажешь, если поймешь?
– Ага, – покладисто пообещал мальчишка, похожий сейчас на самого обыкновенного подмастерье, в меру своенравного. – Мне бы увидеть, что есть в их лесу, тогда, может, что-то станет ясно. Если бы у меня была «ведьмина пастила»…
Обрадовавшись законному поводу, Тибор оделил его подзатыльником.
– Выбрось из помыслов. Отрава та еще. Застукаю с «пастилой» – огребешь по первое число.
Около двух с половиной месяцев продолжался этот переход, а потом за пыльным тускло-оранжевым плато открылся вид на зеленую равнину, вдали призывно и величаво блеснула река. По прикидкам Тибора, это должна быть Ибдара.
Они решили переждать наверху, чтобы не спускаться следом за экспедицией у всех на виду, и тут выяснилось, что не все в этих краях медом намазано. Уступчатый склон, отделявший благодатную низменность от плоскогорья, был источен пещерами, и там кишмя кишели ухмыры.

Венуста сама не ожидала от себя такого сумасбродства. Сперва предполагалось, что поисками брата Лиузамы займется кто-нибудь из младших магов, а в качестве охраны их будут сопровождать Рен и Гаян, о лучших спутниках и мечтать нельзя. Неожиданно Тривигис сообщил, что поедет сам – после второй ворожбы, предпринятой, чтобы уточнить местонахождение Кевриса. Тех, кто несведущ в кариштомской иерархии, это не удивило, а Венусту ввергло в шок: чтобы маг такого ранга отправлялся на заработки, согласившись терпеть дорожные неудобства ради заурядного заказа… Если бы еще это был кто-то другой, с вечным шилом в седалище, однако своего наставника она знала. Высокий сухопарый господин преклонных лет, с аккуратно подстриженной бородкой, в опрятной мантии простого покроя, но из дорогого габардина, был не искателем приключений, а исследователем-домоседом – по крайней мере, в течение последней четверти века.
– Это «сломанный маг», и я хотел бы на него посмотреть, – ответил Тривигис на невысказанный вопрос Венусты.
– Кого вы имеете в виду?
– Брата Морской Госпожи, конечно. Я убедился в этом при повторной ворожбе. В первый раз фон был смутный, но что-то настораживало, а теперь никаких сомнений. Все, что уничтожает магию, должно быть описано и изучено. Следует выяснить, что с ним случилось, а если он таким родился – кем был в прошлой жизни и опять же что случилось. И можно ли это исправить. Надо будет сразу доставить его в Кариштом. Хорошо, если вы сумеете уговорить Лиузаму. Заинтересуйте ее чем-нибудь, чтобы она не потащила вновь обретенного младшего родственника проматывать подводные сокровища, а согласилась вместе с ним вернуться сюда.
– Я постараюсь. Что-нибудь придумаю.
Проблема «сломанных магов» – это важно. Очень важно. Явление редкое, однако если допустить, что это может произойти в том числе с тобой… Кариштомские чародеи ищут способы, которые позволили бы сделать этот недуг обратимым, но пока не преуспели, несмотря на множество экспериментов. Маг, по тем или иным причинам лишившийся способностей и силы – несчастное существо, вроде разорившегося подчистую богача или искалеченного солдата. Встречая таких в коридорах, в общей трапезной, на прогулочных террасах Кариштомской обители, Венуста вежливо здоровалась и деликатно отводила глаза.
Она согласилась сопровождать Тривигиса, взыграло чувство ответственности, а за ней потянулся Айвар, так что поехали вшестером. Наперерез Кеврису, который, как показала ворожба на деревянном амулете, не сидел на месте, а двигался на юг. Скорее всего, не в одиночку.
Новый шок Венуста испытала, когда в Ибдаре, где, казалось бы, должны обретаться одни ибдарийцы и другие южане, они чуть не напоролись на эонхийское войско. Благодарение Милосердной Тавше, на волосок разминулись.
Герцог и Лорма, несколько сотен всадников. Местные приготовились к обороне, хотя пришельцы заявляли, что это не вторжение, им всего-навсего надо пройти через территорию Ибдары.
– Вероятно, Кеврис там, – сказал Тривигис. – В армии герцога.
– Да как он может! – жалобно вскрикнула Лиузама.
– Если он забыл, кем был раньше и кто убил его близких… Да, впрочем, даже если помнит, люди имеют обыкновение приспосабливаться к обстоятельствам, особенно в незрелом возрасте. Постараемся найти его и выкрасть. Мы знаем, что ему шестнадцать лет, и не исключено, что сейчас его зовут не Кеврисом. Как он выглядит?
– Глазами и волосом темен, но не черняв, кожей светел, – Лиум угрожающе шмыгнула носом. – Мы с ним сводные, друг на дружку не шибко похожи. Худенький, шейка тонкая… Тонкая-претонкая, ровно стебелек…
Она тихонько и горестно завыла, а Рен, повернувшись к Гаяну, деловито заметила:
– Выкрасть – это, видимо, будет по нашей части.

Увидел ухмыра – жди неприятностей. То ли вазебрийское, то ли малнийское присловье.
Рук у них вдвое больше, чем у людей или троллей: пара длинных, а вторая пара вполовину короче, но тоже сильные и цепкие. Что ухмыр ухватил, назад не отнимешь. Мозгов, напротив, вдвое меньше, тут они уступают даже молодым троллям вроде Мапалу или Онука. Причем с троллями не все так безнадежно: те живут долго, при этом взрослеют, умнеют и накапливают словарный запас в год по чайной ложке, и вполне может оказаться, что лет через четыреста балбес Онук если и не станет таким, как Мунсырех, то, по крайности, перестанет быть балбесом. А ухмырам это не грозит, они по определению тупой народ. Во всяком случае, их затея устроить лихой набег на ругардийское войско, чтобы разграбить обоз, ни с человеческой, ни с тролльей точки зрения здравой критики не выдерживала.
На отряд Тибора четверорукие бестолочи не нападали. Видели, что эти путешествуют налегке, с тощими дорожными мешками, и в компании присутствует шаман – значит, взять с них нечего, кроме неприятностей на свою задницу, на такой вывод скудного соображения хватило. Зато у герцога несколько груженых подвод, которые при спуске с плато переправляли вниз с помощью магии. Жирная добыча.
Эонхийцы встали лагерем на берегу мутно-зеленой Ибды, поблизости от Апшана – небольшого княжества, обнесенного колоссальной каменной стеной. Внутри находился город, несколько деревень, поля и огороды. Чужаков туда не пускали, но снаружи к твердыне, сложенной из пегих тесаных плит, лепилось в достатке постоялых дворов, чайных, притонов, лавок. Мимо проходил торговый путь, здесь всегда было людно.
«Свирепая улитка» – подворье для всякой невоспитанной нелюди, какую от приличного заведения всеми правдами и неправдами постараются отвадить, будь она хоть трижды платежеспособна. Иные клиенты за несколько дней так насвинячат, что после них за месяц не разгребешь.
Грязный лабиринт из кирпича-сырца, что-то среднее между притоном и хлевом. С вывески дико таращилось фиолетово-зелено-коричневое чудище с улиточьими рожками и алой пастью, а хозяйничал здесь толстый тролль, без долгих разговоров пустивший на постой компанию своих сородичей с тугими кошельками и двумя пленниками человеческой расы.
Пленники – это Тибор и Рис. Безоружные (ножи рассованы по потайным карманам), связанные (таким образом, чтобы при необходимости мигом освободиться от веревок). Вожак доверительно сообщил хозяину, что рассчитывает взять за них выкуп. Толстяк понимающе цокнул языком: добрая была охота, и пожива пусть будет такая же добрая, – и отвел богатым гостям покои поукромней, с отдельным внутренним двориком.
Идея насчет «плена» принадлежала Тибору. Людей, которые братаются с троллями, не так уж много, и его, не ровен час, опознают, зато в захвате невольников не усмотрят ничего из ряда вон выходящего. В здешних краях работорговля – один из самых ходовых промыслов. Опять же, если путники, преследующие непонятную цель, вызывают досужее любопытство, то чужим двуногим имуществом вряд ли кто-нибудь заинтересуется.
Тролли были глазами и ушами Тибора. Сообщали они каждый день одно и то же: эонхийцы отдыхают, гуляют, закупают провизию перед новым переходом, а ухмырьи лазутчики следят издали за вожделенным обозом, прячась по кустам и сразу же удирая, когда на них обращают внимание.
Однажды к Онгтарбу подошел ибдарийский работорговец, «плешивый человек с золотым кольцом в ухе», и попытался сторговать пленников, хорошую цену предлагал, но вожак продемонстрировал истинно троллье упрямство: эта добыча не продается.
В вонючей комнате с набитыми соломой тюфяками было до одурения душно. По беленным известкой стенам ползали насекомые – от обыкновенных мух до мохнатых красно-черных сороконожек длиной в два пальца и сверкающих, как начищенные бронзовые безделушки, рогатых жуков. На них охотились белесые бородавчатые ящерицы, метко выстреливающие клейкими языками.
Остолоп Онук додумался бросить сороконожку за шиворот Рису. Тот в мгновение ока сорвал с себя тунику, разодравшуюся при этом, Онук же был нещадно бит Мунсырехом. Шаман относился к Рису то ли с грустной теплотой, как перед разлукой, то ли с изрядной долей осторожности, словно к неведомому существу, от которого неизвестно, чего ждать, и не позволял бестолковому молодняку его обижать. Хорошо, что он занял такую позицию, Тибор вряд ли сумел бы урезонивать их настолько же эффективно.
Сам он испытывал и то, и другое – и странную щемящую приязнь, и опаску. Перспектива, что Рис расплатится своей жизнью за смерть Гонбера, ему не нравилась, и он делал то единственное, что мог – старался побольше времени уделять тренировкам. Пока прятались в «Улитке», учил парня освобождаться от пут, наносить удары со связанными руками, выворачиваться из захватов.
За оконным проемом, занавешенным рваной кисейной тряпкой, сверкал крохотный, три на четыре шага, дворик, вымощенный обожженными кирпичами, на которых в полдень хоть яичницу жарь. Практичные тролли так и делали. Они сняли все прилегающие комнаты – в самый раз, чтобы разместиться без тесноты.
Стоял самый жаркий послеполуденный час, когда изнываешь на липком тюфяке, истекая по́том, и про себя молишься о том, чтобы поскорее сгустились сумерки. Рис, как будто задремавший, рывком уселся. Его движение было таким внезапным и резким, что Тибор поневоле отреагировал, как на угрозу, и тоже вскочил, обшаривая взглядом окружающее пространство. Все спокойно, все залито вязкой солнечной смолой.
– Чтоб тебя… Опять сороконожка?
– Нет, – Рис выглядел ошеломленным. – Я уловил, куда они направляются.
– Кто – они?
– Герцог и Лорма с Гонбером. Они идут к Унбарху. Вот буквально сейчас дотянулся и поймал…
– И что это значит? – переведя дух, спросил Тибор.
– Для них – пока не знаю, а для Сонхи – ничего хорошего.

Пирушка была в разгаре. Герцог угощал избранное общество ратой – прозрачным как слеза «огненным напитком», крепостью превосходящим любое вино. С ним пили ее высочество Лорма, сотники, двое черноусых ибдарийцев в богатых халатах из набивного шелка и Рен.
Гаян примостился во дворе под окном, рядом со слугами ибдарийских витязей. Те болтали по-своему и удостоили его вниманием один-единственный раз, когда отобрали кусок жареного мяса (глиняную миску с угощением от господских щедрот вынес парнишка с кухни). Гаян принял удар судьбы безропотно, как ему и полагалось. Он ведь был немым кажлыком, выкупленным госпожой Ренарной у работорговцев. Загорелый, не хуже местных, до цвета канфы, заросший бородой, с подбитым глазом и опухшей скулой (простейший способ изменить до неузнаваемости породистые черты лица), он не производил мало-мальски внушительного впечатления.
Пусть его третировали чужие слуги, Рен приходилось хуже: она не любила рату. Всегда предпочитала сладкие вина, тут у нее вкусы были самые что ни на есть дамские. Вливать в себя милый сердцу герцога напиток она согласилась бы разве что из далеко идущего расчета – как сейчас, например. Сейчас они работают на заказ , охотятся за Кеврисом.

В отроческом возрасте Гаян был влюблен в принцессу Лорму – а как же без этого? Подстерегал ее в дворцовых коридорах, чтобы отвесить, обмирая, скованный поклон и потом вспоминать, с каким выражением лица она прошла мимо. Прекрасная, загадочная, царственная, обладающая острым, как лезвие кинжала, умом, она была для него истинной Госпожой, которую можно только боготворить. Герцогом Эонхийским он в ту пору тоже восхищался. Вилял перед ними хвостом не из раболепия, а от неуемного восторга.
Камнем преткновения стал Гонбер. Сдержанный молодой человек приятной наружности, не стремящийся привлекать к себе чрезмерного внимания. Наслушавшись, что о нем рассказывают, и убедившись, что это не оговоры, юный принц Венсан пошел к ее высочеству Лорме. За разъяснениями и не только. Он ведь тогда вообразил, что кто-то вынуждает ее терпеть Гонбера, и хотел предложить свою помощь, свой меч, свою жизнь – пусть она только скажет, что надо сделать… Что ж, она много чего сказала. Такого ужасающего разочарования он не испытывал ни до, ни после.
…Гонбер прекрасен, а в иные моменты еще и трогателен, Гонбер – ее любимый хищник, и она никому не позволит с ним расправиться. А что касается того, что он пытает и убивает горожан, так мало ли, кто и почему убивает горожан, и что вообще такое эти горожане, и зачем они нужны, если нельзя поступать с ними по своему усмотрению?..
До глубины души потрясенный, то и дело сглатывая слезы, Венсан отправился к магам – к одному, к другому, к третьему. Возможно, Лорма околдована и надо освободить ее от злых чар? Он надеялся на это, как приговоренный к смерти надеется на то, что к эшафоту в последний миг примчится гонец с указом о помиловании.
Оказалось, что принцесса ни на полстолько не под чарами, и все, что творит Гонбер, происходит с ее ведома. Любовь Венсана погибала медленно и мучительно, словно здание, в котором от подземных толчков раскалываются стены, обваливаются перекрытия, а потом оно рассыпается на куски, исчезает в разверзшихся трещинах… Потому что любовь и кишки методично выпотрошенных ионхийских имяреков – это вещи несовместимые. По крайней мере, так оно было для принца Венсана.
После этого он по уши увяз в своем заговоре против бессменной престолоблюстительницы. В первую очередь намеревался покончить с Гонбером, хотя один из поддержавших его молодых магов утверждал, ссылаясь на мнение своего учителя, что из этого ничего путного не получится. Наемные убийцы, прельстившиеся баснословными наградами, только время даром теряют, потому что, опять же по словам учителя, покончить с Гонбером сможет либо сама Лорма (ага, сейчас!), либо герцог Эонхийский (то же самое ага, сейчас), либо Камышовый Кот, все остальные обречены на провал. Тот маг заодно поведал, разоткровенничавшись, что недавняя военная экспансия на запад была инспирирована именно с этой целью: заманить Гонбера в Лежеду. Исходили из того, что кто-нибудь из травяного народа наверняка станет искать спасения на священном болоте. Поскольку Проклятый Страж не может покинуть заповедник, надо загнать врага в его логово. Живодер и впрямь туда полез, преследуя кунотайских беженцев, однако остался цел, не считая быстро заживших ожогов и опаленных волос на затылке. Немногим позже герцог Эонхийский, невесть каким образом узнавший о подставе, прогневался и выдал интриганов Гонберу на растерзание.
Гаян не стал рассказывать Лиузаме о подоплеке нападения на Кунотай. Зачем? Вряд ли ей от этого станет легче. И вины его здесь нет, он в этой затее не участвовал. А сейчас он сделает все, что сумеет, чтобы помочь ей найти пропавшего брата.

Из трактира донесся хмельной смех Рен. Та рассказывала о столичной модисточке, которая упросила ее взять с собой вышитый шарфик – подарок для милого, отправившегося с войском герцога в чужие края. Модисточка просила, если госпожа Ренарна где-нибудь его встретит, передать презент вместе с приветом от Мадлены.
Хохот вояк, насмешливое замечание Лормы, тонкие пьяные возгласы ибдарийцев – видимо, Рен продемонстрировала шарфик. Этот шедевр простодушной пошлости изготовила Венуста, убившая на вышивку несколько часов. Розовым по белому шелку: «Мадлена любит Кевриса и хочет пожениться» , в уголках карамельные сердечки.
– Девчонка сказала, парня зовут Кеврис, это молоденький солдатик, больше она ровным счетом ничего о нем не знает.
– Сейчас найдем соблазнителя, – Лорма рассмеялась серебристым ручейком. – Сотники!
Послали за Кеврисами, чтобы все они, сколько есть, явились на постоялый двор, где пируют господа. Набралось их меньше десятка – имя редкое, не ругардийское.
– Кто из вас, подлецов, разбил сердце бедной Мадлены? – крикнул с крыльца, помахивая шарфиком, поджарый белоусый сотник.
Кеврисы зубоскалили, беззлобно пихали друг друга в бока. Самому молодому – лет двадцать шесть. Брата Лиум среди них нет.
– Придется задержаться в этом змеючнике, – процедила Рен после пьянки. – У него другое имя, будем искать по приметам.
Она только что накапала в кружку с водой протрезвляющего зелья из маленького граненого флакона, залпом выпила и теперь кривилась, как одержимая гримасничающим демоном. Горечь несусветная.
– Не снялись бы они отсюда раньше, чем мы его отыщем, – шепнул Гаян.
За стенкой резались в кости и гомонили ругардийские солдаты, под окном орал ишак, и шептаться можно было без риска, что их подслушают.
– Это займет несколько дней. Во-первых, мальчишек подходящего возраста здесь не так много. Во-вторых, блондинчики, рыжие шельмы и жгучие брюнеты сразу отпадают. В-третьих, у принцессы есть две служанки, Ардалия и Дифа, я рассчитываю на их содействие.
О каком содействии идет речь, Гаян узнал на следующее утро. Ему полагалось повсюду таскаться за своей хозяйкой, и он устроился на корточках в тени облупленной стены, пока Рен в открытой деревянной галерее болтала с камеристками Лормы.
– Мне бы кого помоложе, чтоб не больше осьмнадцати… Найдутся такие?
– О, какая прелесть… – донесся тихий возглас то ли Дифы, то ли Ардалии.
В ход пошел подкуп. Не презренные монеты, пусть даже золотые – девиц хорошего происхождения, прислуживающих ее высочеству, такой пассаж мог бы только оскорбить, – а пара сережек, браслет, колье… Лиузама вручила им перед засылкой в тыл врага целую горсть таких вещиц. Ей не жалко, лишь бы Кеви нашелся.
Камеристки щебетали, рассказывая, на кого стоит обратить внимание. Потом Рен ушла, а Гаян остался послушать. С галереи его не видели, да если б даже он был на виду – что им за дело до немого слуги-кажлыка, не разумеющего куртуазной ругардийской речи?
– Какое чудо! – завороженно выдохнула одна из камеристок. – Смотри, как играет! И у тебя тоже… Где она это взяла, если так запросто раздаривает направо и налево?
– Трофей какой-нибудь, – отозвалась другая. – Зарезала разбойника на большой дороге. Легко пришло – легко ушло. Нет, она мне даже понравилась, но я не думала, что она такая похотливая сука! Помоложе бы ей да понежнее… Ужас.
– Говорят, она мстит мужчинам за всех женщин, – со знанием дела сообщила первая. – Как они с нами, так она с ними. Я про нее что слышала… Ее вначале выдали замуж за какого-то купца, а она от него сбежала и стала воительницей, и вот через несколько лет они встретились в Хабре, как раз когда там были волнения из-за податей. Купцу этому, бывшему мужу, надо было срочно ехать и нанять охрану, а всех наемников уже расхватали, одна Ренарна осталась, потому что появилась позже других, но они делали вид, что незнакомы. Ходили мимо с таким надменным видом и молчали, хотя торговец мог понести убытки, если опоздает, а ей нужен был заработок. Это рассказывала Дорселина, она тоже там застряла и ждала, с кем бы уехать. Купчина, говорит, прямо так и лопался от важности, а сам весь такой плюгавый – ужас, и люди болтали: не удивительно, что такая роскошная женщина от такого сморчка сбежала. Все думали, что у них до скандала дойдет, даже до рукоприкладства, но они ограничились взаимным игнором, а потом Ренарну нанял какой-то жрец Кадаха Радеющего, и на этом спектакль закончился. А отставной муж не успел со своим товаром, куда собирался, и остался в прогаре.
Вторая хихикнула и позвала:
– Пойдем. Госпожа скоро проснется.
В следующие два-три дня Рен напропалую флиртовала со всеми безусыми мальчишками из эонхийского войска. По крайней мере, так оно выглядело со стороны. Гаян в свою очередь изображал одушевленный предмет, безгласный, безропотный, счастливый уже тем, что хозяйка не морит его голодом и не колотит. Когда он смирно сидел где-нибудь у стеночки, окружающие попросту его не замечали. Норовистый ишак разорившегося знатного ибдарийца, снявшего каморку на том же постоялом дворе, и то привлекал к себе больше внимания.
Вечером четвертого дня Рен сообщила:
– Всех перебрала. И у всех, кроме одного, есть родственники. Я вызывала их на разговоры, иногда нескольких фраз хватало, чтобы понять – не Кеврис. Осталась вроде бы единственная кандидатура. Ну, посмотрим…
– Кто?
– Помощник обозного кухаря. Худющий, глаза карие, волосы каштановые. И шейка, главное, тонкая – самое то. Круглый сирота, болтался на улице, попрошайничал около солдатской поварни, его пожалели и взяли туда скоблить котлы, с тех пор он при деле. Родителей не помнит, о своем происхождении ничего не знает.
В голосе Рен сквозило сомнение.
– Тогда что с ним не так? – спросил Гаян.
– Заурядный сопливый похабник, туповатый и трусоватый. Не верится мне, что этот парень в шестилетнем возрасте схватился за нож, чтобы защитить свою сестру от взрослых мерзавцев. Совсем не та фактура, как говорил один мой знакомый из бродячего театра. Вот хоть убей, но Кеврис, которого мы ищем, должен быть другим.
– Амулет, – напомнил Гаян. – Последняя проверка. Маги же сказали, что эта деревяшка узнает своего владельца. Главное, замани его, а там уж разберутся, он или нет.
Тривигис, Венуста, Лиум и Айвар под видом паломников, направляющихся в храм Кадаха Радеющего в Пахалте, остановились на другом постоялом дворе, который располагался ближе других к берегу Ибды. В случае чего мутная изумрудная речка с тростниковыми берегами защитит Лиузаму и ее спутников.
Что разбудило под утро Гаяна и Рен – рев осточертевшего всем ишака или смутное предощущение опасности? Едва начинало светать, за окном в слегка разбавленной сонной синеве мерцало Ожерелье Лухинь. Рен села на заскрипевшем топчане, мгновение прислушивалась, потом потянулась за оружием. Гаян, еще ничего не понимая, сделал то же самое.
В те моменты, когда окаянная серая скотина замолкала, тишина была не такая, какой должна быть.

Тревогу поднял Рис. Разбудил Тибора и сказал, что скоро что-то начнется. Они растолкали остальных и только собирались послать кого-нибудь на разведку, когда и впрямь началось – улюлюканье, топот, вопли. Ухмыры сочли, что подошло время добраться до обоза. Рано ли, поздно ли это должно было случиться.
– Будем драться? – спросил Рис со смесью азарта и испуга, едва не стуча зубами.
– Совсем наоборот, – ухмыльнулся Тибор. – Будем избегать драки, наше дело сторона.
Несмотря на аховую обстановку, реакция ученика бальзамом пролилась на его душу: обыкновенный мальчишка, ничего сверхъестественного, и мало ли, что там сболтнул Неподкупный Судья Когг.
Отсидеться не получилось. В окно зашвырнули горящий факел, и пришлось, спасаясь от чада и огня, выскочить наружу, а там вовсю шла резня. Ухмырами неприятности не ограничились. Апшанские воины в шлемах с плюмажами охряного цвета сражались с ругардийцами, а мохнатые четверорукие орясины с непропорционально маленькими головками, похожие на пауков, вставших на задние лапы, скакали в этой кровавой толкучке с наводящей оторопь грациозной увертливостью. Обитатели постоялых дворов – люди, тролли, гномы – дрались за себя, чтобы остаться в живых. В толчее метался, сшибая с ног кого ни попадя, взбесившийся ишак, забрызганный чьими-то мозгами. Запахи крови, кала и пота были настолько вязкими, что казалось, будто все залито омерзительной желейной массой, из которой никому не выбраться.
Тибор не любил такие побоища. Он убийца-виртуоз, высокооплачиваемый мастер, а то, что творится вокруг, опошляет и обесценивает его ремесло.
Видимо, апшанский князь, встревоженный присутствием чужого войска под стенами своей твердыни, решил напасть на пришельцев первым. Атака ухмыров – подходящий для этого момент. Или апшанцы с ухмырами сговорились заранее? То-то лавки некоторых местных торговцев со вчерашнего полудня были закрыты.
Все это Тибор отметил краем сознания, чтобы вернуться к теме после, а сейчас надо уцелеть. Прорываться – это они умели. Построение «кулак», Риса запихнули в середку. Тибор ведь готовит из него не солдата, который будет геройствовать в общей свалке, а себе подобного – штучное изделие, вроде перстня с отравленным шипом.
Апшанцы и ругардийцы больше интересовались друг другом, чем группой троллей, стремящихся сберечь свои чешуйчатые шкуры. Ухмыров прежде всего занимала пожива: главное – обоз пришлых людей, лавки, харчевни, и кто не мешает грабить, тот не в счет. Один выволок из охваченной огнем глинобитной хибары пыльный ковер, испачканный засохшим навозом, другой поймал за уздечку сдуревшего ишака. Тот, что разжился ковром, свалился под ноги сражающимся обезглавленный, и все четыре его мохнатых руки еще какое-то время царапали землю.
По небу на востоке разлилось пока еще прохладное золотое сияние, из-за холмов выдвинулся слепящий краешек солнца. К этому времени отряд Тибора уже находился на берегу Ибды, где собралось большинство беженцев. Рис цел, несколько троллей ранены, двоих недосчитались. Тибор тоже получил порез, рукав намок от крови.
Издали было видно, что воины с охряными плюмажами благодаря численному перевесу одерживают верх, а четверорукие, нахватав, сколько успели, удирают в сторону плоскогорья.
Могучий рыцарь в вороненых доспехах – это, безусловно, герцог Эонхийский. Охряные плюмажи не смеют к нему подойти, а он поднял свое оружие над головой, словно собирается вспороть небосвод – молится богам или колдует?
– Тибор, плохо дело, – в низком голосе Мунсыреха сквозила несвойственная старому шаману обреченность. – Он сейчас начнет пляску смерти.

Добежать до своих и вывести их наружу удалось до того, как на постоялый двор вломились ухмыры.
– К воде, живо! – крикнула Рен.
Ее меч и кинжал мелькали так, словно у нее тоже две пары рук, под стать заросшим черной шерстью противникам.
Маги соткали прикрывающую иллюзию, и ухмыры отвязались, увидев, что кучка бедно одетых слуг убегает налегке, без пожитков. Не в пример своим северным сородичам, которых медом не корми – дай кого-нибудь прибить, здешние оказались завзятыми барахольщиками.
Неподалеку от берега Ибды, где апшанская стена плавно заворачивала на юг, скопилось довольно много народу. Кто-то смотрел на разыгравшуюся катавасию с опустошенным спокойствием, кто-то цветисто бранился, кто-то причитал. Лиум, вспомнив о том, что среди солдат герцога находится Кеви, тоже завыла, все громче и громче, пока Рен не встряхнула ее и не велела:
– Замолчи. Ни к чему лишний раз показывать, что мы чужаки.
Тривигис бегло говорил по-ибдарийски, Венуста с Лиузамой изображали его жен, Айвар – слугу. Все четверо в шелковых халатах и шароварах, у женщин покрывала с вуалями из кружев мелкого плетения. Рен, с непокрытой головой, в штанах, мужской рубахе и кожаной безрукавке с нашитыми бронзовыми бляхами, производила на южан ошарашивающее впечатление. Впрочем, она уже успела кого-то порезать, кому-то что-то сломать, и с тех пор к ней не лезли. Решили, что она, верно, служит Зерл Неотступной, богине преследования, возмездия и завершения однажды начатого, и на том примирились с ее существованием.
– Интересно, скоро это закончится? – недовольно пробормотала Венуста. – Я даже умыться не успела… Кавардак устроили, хуже Унбарха с Тейзургом!
– Нет, у тех был другой кавардак, – утирая под вуалью заплаканное лицо, возразила Лиум. – Я ведь теперь ученая, тоже прочитавши евонные свитки, и все-все запомнила. Они в летучих демонов превращались, было на что поглядеть, а тут ровно потасовка на рынке, сплошная пылища… Ох, только бы Кеви не порешили, куда ему с этими дурными лбами тягаться, шейка-то у него тонкая, будто стебелек… Я ж для него еще самое главное должна сделать, и не отступлюсь, покуда не сделаю!
– Апшанцы побеждают, – заметил Тривигис. – Пленных тут обычно продают в рабство. Если понадобится, мы выкупим у них Кевриса, так даже проще. Что?..
– Он собирается устроить пляску! – Голос Венусты панически дрогнул.
– Плетем защиту! Скорее, деточка…
– Какую пляску? – спросила Лиум.
Никто не ответил. Маги – потому что в лихорадочной спешке воздвигали незримую оборону, Гаян и Рен – потому что знали, что такое «пляска смерти» герцога Эонхийского, и ничего не могли ей противопоставить.
Первыми начали умирать обладатели охряных плюмажей. Их было не меньше полутора тысяч, и вот уже ни одного не осталось – сплошной ковер из трупов, как в дурном сне. Вперемежку с ними полегли ругардийцы, не успевшие разбежаться подальше от своего повелителя: во время «пляски смерти» тот не разбирает, где чужие, а где свои. Потом настал черед подзадержавшегося охвостья четвероруких мародеров. А потом прожорливая пустота, высасывающая чужие жизни, как сырые яйца из скорлупы, добралась до тех, кто избежал участия в заварушке.
Гаян изнутри заледенел, хотя неистовое южное солнце гладило горячими пальцами его кожу, покрывшуюся мгновенной испариной. Солнце не понимало, что он вот-вот умрет. А может, понимало, но не видело в этом никакой трагедии. Рен с тоской прорычала невнятное ругательство. Люди вокруг них один за другим прощались с жизнью. Осел на землю, словно цветастый куль, тучный темнокожий ибдариец. Тонкое и гибкое, как змейка, существо с выпуклыми раскосыми глазами и белесыми рожками, принадлежащее к малому народцу элгезе, упало, захлебываясь собственной кровью, в последний раз дернулось всем телом и перестало шевелиться.
– Да чтоб ты, супостат, подавился! – в отчаянии выкрикнула Лиум, тряся кулаками.
Ей бы лучше бежать к реке, войти в воду… Хотя от герцогской «пляски смерти» никакая вода не спасет.
Тривигис тяжело опустился на колени, белки его глаз закатились, из угла рта стекала струйка слюны. Побледнел хуже покойника, но все еще борется, маги живучи. Упала, как подкошенная, знатная ибдарийка, закутанная в тонкие розовые шелка, рядом свалилась и затихла бросившаяся ей на помощь старая служанка с неприкрытым рябым лицом. Потом кто-то еще и еще… А потом сам герцог, издали похожий на игрушечного оловянного рыцаря, медленно опустил меч и тоже рухнул на землю – или, вернее, на распластанные возле ног трупы – точь-в-точь как его недавние жертвы.
– Он выдохся? – с надеждой спросил Айвар – бледный и взмокший, судорожно прижимающий к груди футляр со своей неказистой лютней.
– Нет… – Венуста выглядела до глубины души потрясенной. – Поздравляю, накаркали… Он подавился!
– Как? – ахнула Лиум.
– Обыкновенно, как люди давятся, если кусок в горле застрянет.
– Да чем же он подавиться-то мог? Или чего жевал, покуда творил свою поганую волшбу?
– Правильнее будет спросить не чем, а кем. Нашелся здесь кто-то посильнее его… Прежде всего надо помочь наставнику!
Маг выглядел неважно, однако сознания не потерял. Его отвели в сторону от гомонящей толпы, усадили в тени дерева. Лиум сбегала к реке и намочила платок, чтобы обтереть ему лицо.
Сбросив атласное покрывало с вуалью – ибдарийские тряпки ей мешали – Венуста склонилась над Тривигисом. Оказывает первую магическую помощь? Пока она хлопотала, Гаян оглядывал, сощурившись, подернутое мутноватым маревом поле боя: апшанские ворота закрыты, постройки вдоль стены окутаны клубами черного дыма, к герцогу, запинаясь о трупы, спешат уцелевшие ругардийцы – можно считать, что победа все-таки за ними.
– Надо найти его… – требовательным надтреснутым голосом произнес Тривигис, и тогда Гаян оглянулся.
– Кого найти? – спросила Венуста.
– Созидающего… Того, кто заткнул бездонную глотку герцога Эонхийского.
– Вы же сами говорили, у нас в Сонхи больше не осталось Созидающих, – растерянно пролепетала Лиузама.
Она ничегошеньки в происходящем не понимала. Гаян, впрочем, тоже.
– Значит, я ошибался, и все ошибались. По крайней мере, один остался, и он сейчас где-то здесь, рядом с нами! Надо его найти…
– Как вы себя чувствуете, наставник? – суховатым озабоченным тоном осведомилась Венуста.
– Скверно. Герцог всю силу из меня вытянул досуха… Нет, не бойся, я не перестал быть магом, но я истощен, и мне понадобится время для восстановления. Как это, к Тейзургу, не вовремя… Сейчас главное – Созидающий! Откуда же он мог взяться, пришел извне через Врата Хаоса или очнулся от долгой спячки?
– Почему вы думаете, что это обязательно Созидающий, а не какой-нибудь чародей, просто более сильный, чем этот угробец с его хреноватыми плясками? – поинтересовалась Рен, то и дело бросавшая оценивающие взгляды в сторону побоища.
Там суетились над герцогом, собирали раненых – если допустить, что кто-то из них мог выжить в этой давильне, находясь поблизости от дорвавшегося Разрушителя. У апшанцев резервы, скорее всего, еще есть, но они больше не вылезут: вот-вот вернутся две сотни, водившие лошадей на ночной выпас, и тогда расклад будет совсем другой, даже с учетом постигшей герцога неприятности.
– Это могло получиться только у Созидающего, – ответила вместо Тривигиса Венуста. – Что может победить пустоту?
Никто не нашелся что сказать. Старший маг дышал тяжело, с присвистом, однако его потрескавшиеся темные губы загадочно улыбались.
– То, что ее заполняет, – с торжеством продолжила чародейка. – Рен, мы же играли в «камень, ножницы, бумагу»! А кто способен создавать то, что заполняет пустоту? Исход поединка Разрушителя и Созидающего непредсказуем, все зависит от личной силы каждого. Представьте себе глубокий колодец, и туда льется из кувшина тонкая струйка воды. Кувшин скоро опустеет, а для колодца это будет сущая капля – так могло бы выглядеть столкновение герцога Эонхийского и слабого Созидающего. А теперь представьте, что в тот же колодец хлынул водопад, и вода переливается через край, растекается поверху озером. Это было похоже на водопад! Тот, кто одержал верх над герцогом, обладает почти божественной силой.
– Без почти, – дополнил маг. – Учитывая, что с герцогом избегают связываться даже боги, опасаясь, что он их проглотит. Мне необходимо поговорить с тем, кто это сделал. Надо найти его… или ее…
– Разве женщины бывают Созидающими? – удивилась Лиум. – Я-то думала, нет.
– И Созидающие, и Разрушители, и Порождающие могут быть в человеческом воплощении как мужчинами, так и женщинами, – скороговоркой объяснила Венуста. – Наставник, мы постараемся его разыскать.
– И Кеви тоже, я непременно выведаю, что для него самое главное, я же должна хоть в яишню расшибиться, а сделать для него самое главное…
– Конники возвращаются, – заметила Рен, всматриваясь вдаль. – Лорма, кстати, была с ними. Она тоже захочет разобраться, кто уходил герцога, и в первую очередь притянет к ответу всех магов, какие найдутся. Вен, ты говорила, тут рядом есть Врата Хиалы? Вы с господином Тривигисом лучше уходите. Вернетесь потом, когда буча уляжется.
Врата Хиалы представляли собой неприметную издали каменную арку в середине круга, выложенного неровными плитами. Туда уже спешил кое-кто из южан – тоже маги, и тоже поняли, что пора уносить ноги.
Венуста могла защитить от напастей Хиалы лишь одного спутника. Айвару она велела оставаться здесь и беречь Лиузаму, хотя это еще вопрос, кто кого будет беречь. Лиум и песнопевец забрались в утлую лодчонку без весел, найденную в тростниках. Дырявое суденышко само собой заскользило по сверкающей на солнце мутной глади – Ибда позаботится о Морской Госпоже.
Рен и Гаян, стоя в стороне от толпы, смотрели на сияющее сквозь дымную пелену утреннее небо над апшанской стеной и на приближающихся всадников. Они собирались сыграть в другую игру. Зря, что ли, Рен пила рату с герцогом Эонхийским?

Влип, как дурак. Ну да, он только что чуть не умер, и голова едва соображала, но можно было и не влипнуть. А теперь валяйся, связанный, на затоптанной палубе скрипучей речной лоханки, уплывающей все дальше от того берега, где остались Тибор и тролли.
Во время «пляски смерти» погибли Зудру, Онук, Храрасли и Титабу. Еще двое, Джилоху и Чикарб, потерялись в сутолоке, пока отряд выбирался из гущи чужой битвы. Хорошо, что уцелели Тынаду и Мунсырех, они нравились Рису больше всех.
Шаману было худо. Тибор, перемазанный кровью и желтоватой пылью, торопливо приготовил для него какое-то зелье, накапав из склянок. Тряпка, намотанная на левую руку Тибора, намокла и набухла, он не обращал на это внимания. Рану стоило перевязать по-настоящему, а перед тем хорошенько промыть, и Рис отправился с опустевшей фляжкой за водой: река – вот она, в двух шагах. Водица там не ахти какая, но у них есть толченый корень сереброцвета: щепотки хватит, чтобы мутная жижа сделалась кристально чистой, как из родника.
Рис вконец обессилел, словно после жестокой драки или изнуряющего спора, колени и руки дрожали. Он ведь на волосок разминулся с погибелью. Еще самая малость – и канул бы в этот бездонный зев, где нет ничего, кроме выстуженной тоскующей пустоты. Если бы не сопротивлялся из последних сил, его бы наверняка туда утянуло. Очень вовремя все закончилось… Почему вдруг закончилось, что спасло его и остальных, этого Рис так и не понял. Может, Мунсырех объяснит, когда придет в себя.
– Э-э, мальчик! – окликнули на ломаном ругардийском. – Иди, помогай нести дама, сама не идет, помогай, пожал-ста!
Какие-то южане. Двое мужчин, три женщины – последние чувствуют себя неважно, то есть находятся в почти бесчувственном состоянии. Ибдариец, позвавший Риса, махнул рукой в сторону деревянного причала, где были привязаны лодки и красочно размалеванные суденышки покрупнее.
Рис решил, что ничего не потеряет, если поможет им, все равно по пути.
Один из мужчин, крупный и потный, как будто смазанный маслом, попросту перебросил свою даму через плечо. Второй, не такой рослый, одетый побогаче, с припухшими и раскровененными мочками ушей – видимо, в этой сутолоке у него вырвали серьги – поддерживал пошатывающуюся ибдарийку, словно большую ватную куклу. Рис помог подняться третьей и тут же сам чуть не свалился на землю с ней за компанию. Взять ее на руки он бы точно не смог. Хорошо, что она кое-как переставляла ноги. Стискивая зубы от натуги, он думал только о том, чтобы не упасть. В ушах звенело от криков, стонов, плача, перед глазами сверкала и рябила золотая река.
Одна из ярко раскрашенных грязных скорлупок. Шаткие сходни. Попросившие о помощи ибдарийцы поджидали его, показывая дорогу. Он неуклюже свалил свою подопечную на палубу – для чего-нибудь более куртуазного не осталось сил – и не успел выпрямиться, как его оглушили, ударив возле уха.
Влип. Эти парни оказались работорговцами. Они уже видели Риса раньше – в первый день, около «Свирепой улитки», в компании троллей – и считали себя его благодетелями.
– Тролли – злой народ, будут тебя жарить и кушать, будут продавать злому господину, – глумливо втолковывал плешивый смуглый делец, от которого так и несло гнилью.
Эта сладковатая гниль – не запах, что-то глубинное, доступное лишь магическому восприятию. Связанный Рис непроизвольно попытался отползти от него подальше.
– Ты теперь много радуйся, мы будем тебя продавать в хорошие руки.
Рис не хотел ни в хорошие руки, ни в какие другие. С этой расписной лоханки не убежать, плавать он не умеет. Да если б даже умел – в медленной зеленой воде таится такое, что до берега вряд ли доплывешь. Не говоря о веревках. Запястья связаны спереди, но так по-хитрому, что освободиться, используя уроки Тибора, ни в какую не получалось.
Работорговцы понесли крупные убытки. Закованный в цепи товар остался на подожженном ухмырами постоялом дворе и, скорее всего, погиб. Даже если кому-то удалось выжить – кто же даст хорошую цену за раба, искалеченного ожогами? Трех самых дорогих невольниц прихватили с собой. Женщинам сунули дурманное снадобье, чтобы не сбежали, почему те и не могли дойти до причала без посторонней помощи. В придачу подвернулся ругардийский мальчишка, похищенный троллями. Если повезет продать их на рынке в Орраде подороже, еще можно будет свести концы с концами. Перед следующим выходом на промысел надо бы сделать приношение Ланки, чтобы Хитроумный не отвернулся от своих бедствующих слуг. В последнее время экономили на приношениях, вот и доэкономились… В этом просчете компаньоны склонны были винить друг друга, и обстановка на борту нанятой ими посудины царила склочная.
Четверо флегматичных темнокожих перевозчиков изредка обменивались короткими возгласами. Торговцы переругивались на своем языке, рабыни, все еще не отошедшие от дурмана, снуло помалкивали. Рис валялся рядом с ними на дощатой палубе под плетеным навесом, вдыхал запах нагретой засаленной древесины – богатый и чуть терпкий, типично южный – и размышлял о том, что спасти его может только «накат». Тогда он точно сбежит, и никто его не остановит. Но чтобы накатило, он должен или чего-то испугаться до жути, или очень сильно разозлиться. Сейчас ему страшно, он зол, и все же этого недостаточно, чтобы окружающий мир выцвел, поплыл и преобразился.
К берегу пристали засветло. Нужно быть себе врагом, чтобы встретить заход солнца на этой реке. То, что обитает в непроглядных изумрудных водах Ибды, пощадит странников только в обмен на человеческую жертву, а сейчас дарить ему кого-то будет накладно. Все это сообщил Рису, коверкая ругардийские слова, благоухающий сладкой потусторонней мерзостью Сей-Инлунах.
На посудине, раскрашенной так броско, что она могла бы поспорить с вывеской «Свирепой улитки», никого не осталось. Берег был холмистый, длинная жесткая трава росла островками среди глинистых проплешин, кое-где стояли одинокие деревья, похожие на сквозистые темно-зеленые зонтики с искривленными ручками. Другого берега за блестящей гладью не видно. Перевозчики собирали ветки для костра, распугивая птиц, которых на Ибде водилось в изобилии.
Женщинам дали зеркало в потускневшей медной оправе, и они приводили себя в порядок, исподтишка поглядывая на Риса, которому велели сидеть в стороне от них. Как перебрались на сушу, ему опять связали лодыжки. И вдобавок обыскали, отобрав припрятанное оружие.
Когда накатит, надо будет хоть на мгновение заглянуть в это зеркало, перед которым прихорашиваются рабыни, чтобы узнать, наконец, в кого же он превращается… И превращается ли вообще, вдруг это мир меняется, а он остается самим собой?
Один из перевозчиков подбил дротиком пеструю птицу, похожую на крупную хохлатую утку.
– Мальчишка-раб, – Сей-Инлунах подошел и остановился над Рисом. – Сегодня хорошо себя вел, будешь кушать на вечер. Всегда так – всегда кушать, ты это понять?
– Не понять, плешивая башка, – огрызнулся Рис.
Губы работорговца все еще ухмылялись, а глаза жестоко помутнели. Он отцепил от пояса плетку, несколько раз протянул по спине. Только по спине, лица не тронул, чтобы не испортить товар, но Рису этого хватило.
– Теперь знать, плохой раб, так говорить нельзя!
Сей-Инлунах что-то зло бросил женщинам, те испуганно вскочили, подхватив свои покрывала, и засеменили следом за ним к костру. Забытое зеркало осталось лежать на земле, словно сияющий розовый осколок вечернего неба. Обязательно туда заглянуть – и запомнить, что оно отразит.
Расчет оправдался: после побоев кровь у Риса едва не закипела от боли и злости, мир на глазах выцветал, зато звуки, запахи и еще какие-то неназываемые ощущения стали до того яркими и внятными, что это вполне заменяло многообразие красок. Зеркало… Он больше не думал о зеркале. Все отвлеченные соображения исчезли, и мысль осталась только одна, зато самая правильная: перегрызть веревки – и бегом отсюда.

Изящная точеная Лорма с распущенными волосами цвета меда и статная Ренарна с толстой черной косой до середины спины и тигровой челкой. Золото и бронза. Несмотря на отталкивающий задний план – кучи трупов на солнцепеке, роящиеся мухи, суета понурых солдат, завязавших лица тряпками – Гаян ими любовался.
– Хотелось бы мне найти этого поганца-мага, – Рен продолжала самозабвенно плести сети своих объяснений. – Честно говоря, ваше высочество, меня это напугало, – она доверительно понизила голос – женщина откровенничает с другой женщиной, немой слуга-кажлык не в счет. – Такой удар может получить нежданно-негаданно кто угодно.
– В том числе вы, – проницательно заметила принцесса.
– Да, ваше высочество, я боюсь. И Дохрау меня подери, я доберусь до того, кто меня напугал.
– Дамы не служат в ругардийской армии, но я могу взять вас к себе в свиту. Со мной две камеристки, ограниченные создания… Мы с вами найдем, о чем поболтать. Кстати, герцог поправляется, скоро с ним все будет в порядке.
– Первое доброе известие, ваше высочество.
– Мага пока не взяли. Среди этой шушеры его нет. Или сбежал через Врата Хиалы, или сидит в Апшане и нанес удар оттуда, со стены.
– Может быть, – согласилась Рен.
– Кроме этого поганца, вас еще что-то интересует, правда?
– М-м… да, ваше высочество. В обозе есть один парнишка, помощник кухаря, его зовут Клаус… Мне бы узнать, что с ним стало.
– Романтическое чувство? – Лорма улыбнулась с прохладцей.
Рен опустила ресницы, как будто в легком замешательстве, и натянуто рассмеялась.
– Он вызывает у меня скорее материнскую привязанность… Но пусть так, он мне не безразличен.
Принцесса с кокетливой снисходительностью прищурилась, предвкушая развлечение. Наверняка она уже знает от Ардалии и Дифы о последних «похождениях» Ренарны.
Обе девчонки остались живы, потому что сопровождали ее высочество в ночное, Гаяна это порадовало.
Других поводов для радости не было. Выяснилось, что помощник кухаря Клаус не пережил нынешнего утра. Вечером его сожгли на братском костре вместе с другими убитыми ругардийцами, и если это был забывший себя Кеврис – что ж, Лиузаме так и не довелось сделать для него самое главное.
Остальные трупы громоздились возле погорелых построек, мостящихся вдоль закопченной апшанской стены. В воздухе висел смрад, гудели полчища мух, голенастые красноногие стервятники копошились на развалах гниющей еды, теряя грязновато-серые перья. Придворные в Эонхо утверждали, что «пляска смерти» – это бесподобно, это прекрасно… А как насчет ее последствий? Впрочем, вольнодумцы, позволявшие себе крамольные вопросы, вскоре после этого неминуемо умирали. Ругардийские правители не жалуют тех, кто сомневается в красоте их действий.
– Гаян, мы едем с ними, – шепнула Рен вечером, улучив момент. – С Лиум на воде ничего не случится, а нам надо разведать, зачем их понесло на юг.

Он мчался сломя голову, не выбирая дороги. Оказаться как можно дальше от людей, которые его поймали. Домой. Вокруг полно высокой солнечной травы, но это совсем не та трава, что растет дома.
Надо бежать, пока куда-нибудь не прибежишь. Только бы не встретить врага – того, который однажды бросил в него нож и промазал. В следующий раз не промажет.
Он уже начал выбиваться из сил, когда за ним погнались. Быстрые и вдобавок более крупные, чем он, целая стая. И на дерево от них не залезешь. Он пытался свернуть к дереву, но двое сразу бросились вбок, наперерез, не успел проскочить.
Впереди в лучах огромного низкого солнца громоздились приземистые хижины. Запах человека. Он рванул к людям, но погоня не отставала, еще чуть-чуть – и вцепятся. А люди с криками бросились врассыпную, размахивая палками и отблескивающим на солнце железом. В панике он заметался среди них, уворачиваясь от рычащих и лающих преследователей, выскочил на обложенную камнями площадку с одинокой кривой аркой, отбрасывающей длинную тень. Воздух под аркой переливался, словно вода, которую морщит ветер.
Загривком почувствовал – туда нельзя, шарахнулся в сторону, однако те, рычащие, его окружили, не уйти. На волосок от шеи клацнули зубы, он отскочил – и прямо под страшную арку, и покатился кубарем в липкую клубящуюся мглу.
Вокруг что-то колыхалось, тянулось, плакало, угрожало, тосковало, клокотало… Он ведь бывал здесь раньше! Это неясное и печальное ощущение узнавания сменилось другим, более острым: бежать отсюда, бежать, пока есть силы, и даже когда их совсем не останется – все равно бежать. И ничего тут не есть, не пить, иначе уже не выберешься.
Бежать пришлось долго, много дольше, чем от тех лающих врагов, которые хотели его разорвать. Иногда направление менялось, как будто выход наружу блуждал в этой вечной мгле – в одном месте исчезал, в другом появлялся. Нельзя тут оставаться, он должен во что бы то ни стало добежать до выхода, вернуться обратно и сделать то, что надо. Это важнее его усталости и сбитых в кровь лап, важнее чего угодно, что может с ним случиться.
Вот, наконец, и выход! Он рванулся вперед, последним отчаянным прыжком преодолел границу между той стороной и этой – и по самые уши провалился во что-то сверкающее, белое, холодное…

Тибор потерял уйму времени из-за эонхийцев, затеявших расследование. Тем нужен был подлец маг, дерзнувший оказать сопротивление герцогу, который осуществлял свое право на благородное убийство всего, что шевелится в радиусе средней дальности. Шаман спрятался в речке, затаился на илистом дне и дышал через тростинку, превратившись в большую сонную рыбу, в пучок водорослей, в осклизлый валун. Его не заметили, и с тем безымянным, что живет в Ибде, он сумел поладить. Остальные изображали ораву злобных бестолковых троллей, готовых передраться между собой, а Тибор – такого же бестолкового пленника, грязного и занудного, слегка повредившегося в уме. Не учуяв никакой магии, их оставили в покое, брезгливо припечатав определением «свинячий сброд».
После того как суета улеглась, Тибор нанял толмача, говорившего на ломаном саргафском. Этот юркий плешивый человечек, судя по клейму на плече, был чьим-то удравшим рабом, но Тибор на это плевать хотел. Толмач постоянно улыбался, а его живые выцветшие глаза в это время могли быть грустными, пытливыми, испуганными, что-то высматривающими. Как будто улыбка до ушей была единственным доступным ему способом защиты.
Хапли, так его звали, сумел выведать, что Риса забрали с собой работорговцы Сей-Инлунах и Сей-Вабусарх, увезли вверх по реке на глюзе, которую тут же наняли, нехорошо сделали.
– Мы догонять их, господин, – заверил Хапли, печально улыбаясь. – Река день плывут, ночь не плывут. Ночь плыть – нехорошо делать. Если быстро, мы догонять.
У эонхийцев солдат осталось чуть не втрое меньше, чем лошадей, и в сумерках Тибор с Хапли выкрали двух лошадок. Выбравшийся из реки шаман, мокрый и сумрачный, как грозовая туча, опять призвал свою чешуйчатую верховую зверюгу. Остальные тролли, приладив мешки с пожитками за спиной, мчались вприпрыжку на четырех, словно стая гончих.
Похитителей настигли на рассвете. Раскрашенная, как цирковой балаган, глюза еще не успела сняться с якоря. Шестеро мужчин, три женщины. Ничего внятного о судьбе Риса те рассказать не смогли. Он исчез. Только отвернулись – его уже нет. На земле остались целехонькие веревки, он их не развязал и не перетер: можно подумать, его руки и ноги попросту выскользнули из пут. Пока солнце не село, мальчишку пытались искать, но его нигде не оказалось – ни на дереве, ни в яме за пригорком, ни за травяными колтунами. Перевозчики с глюзы, валяясь в ногах у Тибора, суеверно твердили, что «его что-то забрало».
Прочесывание местности во все стороны ни к чему не привело. Рис то ли испарился, то ли провалился сквозь землю. Если б его звери загрызли, хоть бы кости да обрывки одежды остались… Обитатели жалких глинобитных деревушек тоже ничего не знали. Не врали, ведь Тибор предлагал за парня вознаграждение, какого хватит на покупку трех здоровых невольников.
Худший вариант: его сцапало и сожрало что-то сверхъестественное. Тогда никаких концов не найти.
Хапли вспомнил, что в одной из деревушек, дальше к югу, есть Врата Хиалы, охраняемые старым колдуном. Последний шанс что-нибудь выведать.
Местный парень подрядился их туда проводить. Задаток взял вперед и оставил тощему старцу, похожему на сморщенную свеклу, потом вскарабкался на круп лошади Хапли.
Жара, хруст пыли на зубах, в солнечном мареве колышутся травяные султаны вперемежку с желтыми и коричневыми пятнами суглинка. Тибор в который раз задался вопросом: что он, высокооплачиваемый элитный убийца, делает в этих забытых богами краях, как его сюда занесло? Ну, положим, как  – не вопрос, память, хвала Акетису, не отшибло, но почему ? Из-за Риса. Тот ведь поклялся на крови, что убьет Гонбера Живодера, а Тибор, получается, поволокся за ним. В последнее время он делал все, что нужно Рису, и сейчас нет бы обрадоваться избавлению от обузы – вместо этого ищет да еще внутренне бесится оттого, что не может найти. А паршивец так качественно исчез, что ни намека на него не осталось.
Впереди замаячила деревня. Чуть поодаль на земле что-то темнело, там копошились стервятники. Тоскливо ухмыльнувшись, помертвевший в душе Тибор в первую очередь повернул туда, но это оказались всего-навсего дохлые собаки. Несколько довольно крупных серых с подпалинами зверюг, жестоко изрубленных. Лошади пятились от падали. Из-за глинобитных построек, похожих на облезлые кубики, выглядывали мужчины, вооруженные дротиками и скверными мечами. Их было около десятка, большинство сейчас работает в поле или пасет овец – вон те пятнышки на холмах у горизонта. У всех полуголых воинов руки обмотаны заскорузлыми тряпками и рваные портки испачканы кровью, хотя разрушений в деревне не видно. Ходили в набег на соседей? Или неприятности пришли из Хиалы? Невысокая арка торчит немного в стороне, утоптанная глина вокруг нее заляпана засохшими темно-красными пятнами.
– Там кровь, господин, – испуганно лыбясь, заметил Хапли. – Демоны беззаконят, нехорошо делают.
Их проводника тут знали, он спрыгнул с лошади и радостно залопотал по-своему. Нет, светлокожего мальчишку с длинными волосами люди не видели. Вчера на заходе солнце беда случилась, много раненых, а больше ничего не было.
– Какая беда? – спросил Тибор.
– Тубасу напали, господин, – перевел объяснения толмач. – Прямо в деревню забежали и людей покусали, нехорошо сделали.
– Что за тубасу?
– Зверь такая, господин. Шкура, хвост, зубы. Живет много вместе, бегает вместе. Вон там лежит, кого зарубили. Вы смотрели.
Ясно, дикие собаки.
– И часто они нападают на деревни?
– Нет, господин, нечасто. Они хиньити гнали. Хиньити побежал в деревню, тубасу за ним.
– А что такое хиньити?
– Другая зверь, господин. Шкура, хвост, зубы… Не здесь живет. Далеко забежал, нехорошо сделал. Тубасу и хиньити всегда так. Если муж и жена много ссорятся, люди про них говорят: любят друг друга, как тубасу с хиньити.
– Понятно, – с досадой процедил Тибор.
Поглядел на хмурых покусанных жителей и повернул восвояси, сразу пустив коня в галоп.
Рис так и не нашелся, а у Мунсыреха не было сил на ворожбу. Во время «пляски смерти» ему крепко досталось, даже сердце прихватило.
Вечером перерезали глотки Сей-Инлунаху и Сей-Вабусарху, справляя, как заведено, тризну по шестерым погибшим троллям. Хоронить троллей незачем, после смерти они каменеют. Оттого никто не охотится на них, чтобы съесть, и Мунсырех, сидя на дне Ибды, ничем не рисковал, хищные обитатели реки его не трогали: чего хорошего, если вырванный кусок мяса у тебя в желудке превратится в камень?
Тибор решил подождать пару дней, вдруг Рис все-таки объявится, а потом плыть на захваченной глюзе в Орраду.

Очнуться в сугробе, от обжигающего холода, руки и ступни почти онемели, а ресницы, кажется, смерзлись… Как он сюда попал? Или, пока у него был «накат», случилась какая-то катастрофа, и Ибдару завалило снегом?
Последнее, что Рис запомнил – это оставленное на земле зеркало в окислившейся медной оправе. Похоже, он так и не заглянул в это зеркало… Или заглянул, но забыл, что там отразилось?
Стуча зубами от леденящей боли, он попытался приподняться и осмотреться. Во все стороны – застывшие белые волны, как будто очутился посреди замерзшего моря. Бледное небо, низко над горизонтом висит небольшое холодное солнце. Нигде ни дерева, ни дома… Но совсем рядом из сугроба торчит ледяная арка в полтора человеческих роста, воздух под ней слегка переливчатый, словно там натянута прозрачная газовая ткань. Врата Хиалы. Вот, значит, как его сюда занесло… И что теперь делать?
Нестерпимая стынь, все тело ноет, постепенно цепенея. Заползти под арку? Нет уж, с Хиалой успеется. Если он окоченеет насмерть, по-любому там окажется. Странно, вообще-то, что Хиала его выпустила… То ли все дело в «накате», то ли ему просто повезло, как везет раз в тысячу лет. Ага, угодить в снежную ловушку – это везение? Скрюченные побелевшие пальцы больше не шевелятся. В Эонхо ему случалось видеть трупы бродяг, замерзавших зимой на улице. Наверное, он будет выглядеть так же.
Надо притянуть помощь. Как учили в Школе Магов. Как в том жутком темном сне, который несколько раз ему снился с разными концовками.
Если поблизости есть что угодно, способное помочь – пусть оно придет сюда и поможет, пока не поздно… Хотя десять против одного, что уже поздно. Кисти рук и ноги ниже колен готовы, он совсем их не чувствует. Кожа побелела, кровеносные сосуды внутри превратились в красноватый лед. Еще полчаса – и он точно вернется в Хиалу, теперь уже в качестве бесплотного духа.
Над сугробами промчался, сметая шуршащие снежинки, порыв морозного ветра. Рис закрыл глаза. Притянуть можно только то, что есть, а если в этом белом краю никто не живет, тогда и звать бесполезно.
Всплывший сон был из разряда кошмаров. Действие происходит все там же, в городе Танцующих Огней. Ночь, дремлющие дома вдоль канала, сбитая каменная лесенка уводит к черной воде. Рядом угрожающие тени. Происходит что-то ужасное, а потом его сталкивают вниз, он тонет, как будто медленно погружается в холодный бездонный студень – и, наконец, просыпается, задыхаясь от слез и отчаяния. Но в другом варианте все заканчивалось иначе, потому что ему удавалось притянуть помощь. Выглядела эта помощь очень красиво: похожая на небесное светило размером с карету, в ореоле белого сияния, в переливах синих и оранжевых мигающих огней, она выплывала из-за темной крыши ближайшего дома, и он сразу понимал, что спасен.
«Когда это случится, оно закончится или так, или этак, концовка будет зависеть от меня», – сонно подумал Рис, сжавшийся в клубок посреди мохнатого тепла.
Почему вдруг стало тепло, он же замерзал в сугробе… Или страна сугробов ему приснилась – или снится то, что сейчас, в то время как на самом деле он умирает от невыносимого холода.
Рис пошевелил пальцами правой руки. Пошевелил пальцами левой руки, потом пальцами ног. Все в порядке, ничего не отморожено… Темно, немного душно. Лицо щекочет мех. Такое впечатление, что какая-то огромная зверюга накрыла его своим телом – не придавила, а именно накрыла, вдобавок подсунув снизу лапу шириной с ковровую дорожку – и отогревает собственным теплом.
Зверь неопасный, дружелюбный. В общем, хороший. Рис зарылся поглубже в густой и длинный, как трава, мех и снова закрыл слипающиеся глаза.

Енага – типичный вазебрийский городок с трудолюбивыми и уравновешенными обывателями. Те не стали сбегаться толпами и показывать пальцами, увидев ранним утром на своих булыжных улочках мужчину и женщину, одетых несусветно по местным меркам: парочка то ли отстала от фургона бродячих циркачей, то ли сбежала из приюта скорбных разумом.
На них поглядывали с любопытством, но следом никто не увязался. Кто рано встает, тот в достатке живет, поэтому за работу, и нечего отвлекаться на ерунду.
Капитан городской стражи осведомился, кто такие. Ему положено.
Венуста, сносно изъяснявшаяся по-вазебрийски, коротко и учтиво изложила, в чем дело. Узнав, что перед ним не ошалевшие от «ведьминой пастилы» комедианты, а двое магов, только что из Хиалы, капитан стал сама обходительность и проводил их до дома господина Сигизмория, известного енажского чародея. С Сигизморием, плотным светловолосым северянином, посещавшим и Кариштом, и Эонхо, они были знакомы.
Достав из своей магической кладовой необходимые вещи, Венуста переоделась – естественно, после того, как приняла ванну в натопленной изразцовой комнате. В черной бархатной робе поверх нижнего платья цвета топленого молока, с кружевными манжетами навыпуск, жемчужной сеточкой на волосах и сдержанным изысканным макияжем, она, хвала Тавше, наконец-то стала похожа на самое себя, а не на ворох тряпок из захудалого ибдарийского гарема, пять штук за рафлинг в базарный день.
– Каков ваш прогноз насчет состояния наставника? – поинтересовалась она, с удовольствием выслушав добротные, как башмаки и зонтики работы здешних ремесленников, комплименты енажского мага, весьма сведущего в науке врачевания.
– Слома не произошло, хотя он был близок к этому. Н-да, если бы не чудо…
Сигизморий замолчал, скептически улыбнувшись. Венуста понимающе кивнула.
– Ему нужен покой, еще раз покой и восстанавливающие упражнения, – добавил северянин. – Прошу вас, расскажите о Созидающем.
– Я его не видела. Он спас меня и многих других, кто там был – вот и все, что я о нем знаю. Благодарение Милосердной Тавше, «пляска смерти» не успела меня коснуться.
Тривигиса погрузили в целебный сон, а Венусту хозяин дома потчевал ягодными настойками и сладкими печеньями, развлекал разговорами.
Рассказал о новоиспеченном местном феодале Фразесте эйд Сапрахледе, своем соседе. Несколько лет назад тот был купцом Фразестом Сапрахледом, любителем рискованных сделок, сулящих неслыханные барыши. Одну из этих сделок ему удалось-таки провернуть, тогда он купил у сребролюбивого господина канцлера мелкий дворянский титул – гирбау, то же самое, что в Ругарде шевалье – и загородный дом в окрестностях Енаги, после чего пустился во все тяжкие.
Нет, не разврат, хуже. В нем всю жизнь дремала любовь к странным прожектам, и, став благородным гирбау, старина Фразест наконец-то вовсю развернулся. Цель его прожектов одна и та же, весьма почтенная: сказочно разбогатеть.
В прошлом году он устроил у себя зверинец, выписал из южных стран десятка три специально отловленных камышовых котов, нанял примерно столько же бродячих бардов, и последние ежедневно и еженощно, сменяя друг друга, пели хвостатым пленникам сказания о Хальноре Проклятом. Не просто так, а с расчетом вернуть Стражу память и получить в награду заветный ключ от Сокровищницы Тейзурга. Когда Сапрахледу напоминали о том, что истинный Камышовый Кот заперт в Лежеде, он добродушно отмахивался: а чем Вышивальщик Судеб не шутит, вдруг повезет?
Несмолкающие хоровые завывания двуногих и четвероногих песнопевцев довели благородных соседей гирбау эйд Сапрахледа до белого каления, и однажды в его отсутствие кошачий притон разгромили. Зверью лесному чинить обид не стали, выпустили на волю – ну как и впрямь кто-то из них окажется Хальнором или его родичем? – а песнопевцев и слуг поколотили, клетки поломали, висевший в зале парадный портрет хозяина в золоченой раме хрястнули об стенку. Вернувшийся домой Фразест долго сетовал на человеческую косность и два месяца беспробудно пил.
Недавно он воспрянул духом и затеял новый прожект: сохранение продуктов за счет естественной живительной силы воздуха и солнца. Велел построить возле дома просторный сарай с большими оконными проемами без стекол, дабы развешанные там колбасы, копченые рыбы и сыры напитывались этой силой, как произрастающие на полях злаки, и за счет того сберегались от порчи. Если опыт удастся, он сказочно разбогатеет, барыши будут не хуже, чем упущенные из-за соседей-зложелателей сокровища Тейзурга.
– Мой загородный дом находится неподалеку от жилища этого оригинала. Если пожелаете, я с удовольствием покажу вам свою оранжерею. Лишь бы благоухание погибающих колбас Фразеста не испортило нам удовольствие от прогулки.
– Вы так любезны, почту за большую приятность. Думаю, это будет весьма познавательно, – чопорно и слегка жеманно ответила Венуста, в глубине души изнывая от собственной чопорности и жеманности.
Единственный человек, с кем она может просто быть собой, – это Рен, а со всеми остальными она словно зашнурована против воли в тугой корсет, неудобный и состоящий из множества ненужных деталей, и нипочем ей из этого корсета не выбраться, никакая Магия Красоты не поможет.

Как будто шел по кругу и в конце концов вернулся туда, откуда сбежал тринадцать лет назад. Гаяну было тошно. Не только в переносном смысле, у него отшибло аппетит и временами натурально подташнивало, особенно после того, как заметил Живодера и бредущего за ним, будто на незримой привязи, крестьянина из деревушки, возле которой разбили лагерь на ночь. Крестьянин был еще не старый, заплывший жирком, с добродушным сонным лицом и расчесанным нарывом на лбу. Больше его никто не видел. Оставшуюся за кустами кучу внутренностей растащили звери и птицы.
Когда эти двое проходили мимо, отдыхающие после марша солдаты старательно смотрели в другую сторону. Мало ли, кто и зачем идет мимо? Разве что прекратился на некоторое время смех, голоса зазвучали глуше.
«Будь ты проклят, – устало подумал вслед Гонберу Гаян. – И ты, Лорма, тоже».
Лорма бездну усилий положила на то, чтобы в Эонхо Гонбера принимали как нечто само собой разумеющееся. По ее настоянию тот посещал балы, официальные приемы, театры. Хорошо еще, что принцесса не додумалась вытаскивать Живодера на детские утренники. Ее высочество терпеливо и упорно приучало своих подданных к мысли, что Гонбер в великосветском салоне или на офицерской вечеринке – это в порядке вещей, он же неглупый собеседник, и на женщин производит приятное впечатление, и всегда готов помочь своим покровителям… А если кого-то из подданных вдруг недосчитались, а потом нашли в виде кучки кровавых ошметков – это тоже в порядке вещей, сам виноват, что не поберегся, умные берегутся.
Гаяну запала в душу одна сценка, наблюдал он ее в четырнадцатилетнем возрасте, еще когда был безумно и бескомпромиссно влюблен в свою прекрасную родственницу. Гонбер куда-то запропастился, Лорма беспокоилась, холодно разговаривала с придворными, допоздна жгла свечи в своем кабинете и не шла в опочивальню. Принц Венсан ошивался поблизости, воображая, что вот сейчас он ей понадобится, сделает для нее то, чего не смог никто другой… Радостный возглас Лормы. Мужской голос, что-то объясняющий в ответ. Выглянув из-за угла коридора, Венсан увидел свою принцессу и Гонбера в перемазанном кровью камзоле. На него напали какие-то маги, он еле спасся, истратив на защиту весь запас силы, но потом ему подвернулся по дороге домик с мещанским семейством, женщина и три девочки – забрав их жизни, он исцелился. Принц так и прирос к начищенному паркету, а Лорма, невозмутимо выслушав эту историю, ласково позвала: «Пойдем, мой милый, тебе надо отмыться и отдохнуть, сейчас я велю согреть воды».
Тогда Гаян решил, что его любимая околдована и надо помочь ей расколдоваться, а сейчас ему просто было муторно.
В отношениях Лормы с Гонбером и их окружения за эти тринадцать лет все осталось по-прежнему. Да Гаян и не ждал радикальных перемен. Расколдовать сказочную королевну-жабу можно, если она и впрямь родилась прекрасной королевной, но если она с самого начала была жабой, а ты, дурак, этого не понимал – тогда не взыщи, любая магия тут бессильна.
Рен здешняя обстановка не нравилась, но она виду не подавала, играя роль разбитной воительницы, которую интересует только хорошая драка и ладные парни, а все остальное побоку. Возможно, Лорма догадывалась, что это маска, за которой кроется что-то еще, но ее подозрения никак не проявлялись. Она тоже умела не подавать виду.
Гаян держался особняком – кажлык-изгнанник, да еще немой, что с него взять – и каждое утро смазывал лицо снадобьем, которое не позволяло сойти на нет припухлостям и синякам. В отличие от своей напарницы, ударившейся в оголтелое лицемерие, он по крупному счету не притворялся. Лучше быть не принцем Венсаном, который не смог ничего изменить, а безродным бродягой Гаяном, от которого ничего не зависит. Эта мысль несла в себе привкус горечи, но в мире Сонхи горечи и без того в достатке. Каплей меньше, каплей больше – какая разница?
Этим вечером они расквартировались в большой деревне, похожей на колонию слепленных из чего попало птичьих гнезд, в преддверии раскинувшейся под розовым небом полупустыни. Рен и Гаян устроились вдвоем, как обычно. Все знали, что Рен спит со своим немым слугой.
По случаю наплыва гостей на улицах горели факелы и сделанные из высушенных тыкв фонари на деревянных шестах. Рен ушла ужинать с господами, а вернувшись, притиснула Гаяна к стене и прошептала:
– Они идут к Унбарху. Говорили о власти, о равновесии, о страхе. Подробностей не знаю, говорили так, словно все давно обговорено. По-моему, у них на уме какое-то грандиозное дерьмо, и наши друзья-маги обязательно должны об этом узнать. Пора смываться, будь в готовности.
Сообщив эти сведения щекочущим ухо быстрым шепотом, она жадно припала к губам Гаяна. Долгий винно-терпкий поцелуй. Потом Ренарна, пошатываясь, чтобы казаться пьянее, чем есть, вышла во двор, в озаренную тыквенными фонарями темноту. Из дверного проема в пропахшую высушенным навозом комнатушку плыли голоса и смех, блеяние овец, гортанное, с ритмичными взвизгами, женское пение.
– Ты, оставь девчонку!
Голос Рен, злой и трезвый.
Гаян тоже выскочил наружу. Дворик отделяла от улицы плетенная из прутьев ограда высотой по пояс, и с той стороны остановились двое – молодой ругардиец приятной неброской наружности и местная девчонка лет тринадцати-четырнадцати, с шапкой темных курчавых волос, в тунике, под которой едва проступали острые грудки, и грязных шароварах. Остановились, потому что Рен, перемахнув через ограду, заступила им дорогу.
– Что такое? – с неприязнью спросил Гонбер.
Ибдарийка тоже протестующее мяукнула и показала зажатую в кулаке серебряную монету, блеснувшую в свете подвешенного на кривом шесте фонаря.
– Дуреха, он хочет не того, о чем ты думаешь. А ну, брысь отсюда!
– В чем дело? – повторил любимец принцессы Лормы.
– Отпусти девчонку, Живодер.
Это шло вразрез с неписаными правилами. Ее высочество не любит, когда Гонбера Живодера называют Живодером, и сам он тоже этого не любит.
Ренарна мгновенным плавным движением извлекла из ножен кинжал. Ибдарийская пигалица мышкой юркнула в темноту. Возможно, она решила, что злая женщина, одетая и вооруженная, как мужчина, затеяла ссору из ревности, поэтому самое разумное – сбежать. Серебряная денежка все равно осталась у нее.
Рен и Гонбер смотрели друг на друга с яростью скорее звериной, чем человеческой. Наконец Гонбер отступил – боком, еще бы он повернулся к ней спиной! – и исчез в переулке за соседним сараем.
– Дерьмо, – процедила вслед ему Рен.
– Спим по очереди, – шепнул Гаян, когда вернулись в дом.
Она дежурила первой, потом растолкала его и улеглась на освободившийся тюфяк, а Гаян вышел наружу. Хозяева дома храпели за перегородкой, гульба к этому времени закончилась. Все спали. Он сходил на задворки отлить. Вернувшись, присел возле хлипкой стенки, обмазанной глиной. Старая глина потрескалась, прутья выпирали из прорех, словно ищущие простора корни. Крестьяне в этих краях до сих пор живут, как их предки во времена Унбарха с Тейзургом.
Со стороны полупустыни накатывала бездонная лунная тишина, и в этой тишине чуть слышно шуршало:
– …У тебя в голове опухоль, она постепенно растет, сдавливает и мучает твой мозг, и один за другим лопаются кровеносные сосуды, и лимфа разносит гнилую водицу по всему телу, и тебе очень больно, тебе становится все больнее и хуже…
Что-то не так, явно что-то не так…
Злой голос Рен:
– Ах ты, мозгляк дерьмовый, сейчас у тебя у самого будет опухоль! Вместо головы!
Звук удара, стенка содрогнулась, и Гаяну за шиворот посыпалась сухая глиняная крошка.
Наваждение рассеялось без остатка. Он вскочил и бросился в дом. В душной темной комнате бесновались две тени, сверкали синеватые белки глаз и лезвия ножей.
Убивать словами, внушая то, чего нет – этим приемом Гонбер пользовался, когда обстоятельства не позволяли причинить физический вред или намеченная жертва была слишком сильна, и ее надо было сначала одурманить, а потом уже резать. Его подвело то, что у Рен поставлена защита против таких атак. Не зря она всю дорогу от Эонхо до Кариштома заставляла Венусту ежедневно выкраивать время для тренировок.
Одна из теней одерживала верх, но Гаян в этих потемках не мог разобрать, кто кого жестоко впечатывает в стенку, сгребши за одежду. Пострадавший вывернулся и метнулся наружу. Вторая тень с рычанием ринулась за ним, и Гаян с облегчением выдохнул: побеждает Рен.
Он выскочил во двор следом. Противники кружили, скаля зубы. Гонбер остался без ножа, но вытащил из заплечных ножен короткий меч. В тусклом свете тыквенного фонаря можно было разглядеть, что затылок у него разбит и дворянская рубашка залита кровью. Несмотря на это, он не походил на раненого: высосанная из убитых таонц с лихвой обеспечивала его силой – пока запас не исчерпан, с ним ничего не сделаешь.
Лицо Рен превратилось в страшноватую маску, тигровая челка смотрелась над свирепо горящими глазами вполне уместно. Берсерк. Для того чтобы войти в состояние боевого безумия, ей не требовалось никаких снадобий, хватало впечатлений определенного характера. Ее меч остался в комнате, зато в руках пара ножей.
Уворачиваясь от клинка, она отскочила вбок, нанесла распарывающий удар в живот. Обычный человек после этого был бы готов, но у Живодера еще не иссяк запас ворованных жизней. Жутко скривившись, он провел подсечку и поднял меч, однако Рен ушла в перекат, вскочила и, снова очутившись сбоку, ударила рукояткой в висок, проломив хрустнувшую кость. Оглушила?.. Вряд ли надолго, но останавливаться на этом она не собиралась. Полоснула по запястью, рассекая сухожилия, сосуды и нервные волокна. Меч выпал. Пинком свалив противника с ног, она сунула один их своих ножей за пояс, подхватила с земли оружие Гонбера и, остервенело оскалившись, начала рубить Живодера на куски.
«Бесполезно, – подумал Гаян. – Так уже делали до нее. Только Лорма, или герцог Эонхийский, или Проклятый Страж.  Никому другому эту дрянь не прикончить».
– Что стоишь? – хрипло крикнула Ренарна. – Давай огня, спалим гадину!
Окровавленные останки шевелились. Она швырнула сверху две вязанки сухих прутьев, заготовленные хозяевами для очага, а Гаян сорвал с шеста тыкву с масляной плошкой внутри. Все равно бесполезно, и это тоже не раз делали.
– А теперь – рвем отсюда, – с диковатой ухмылкой поглядев на то, что корчилось в огне посреди двора, решила Рен.
Сейчас она выглядела еще страшнее, чем во время драки, и можно бы испугаться – если не знать, что есть вещи, которых Рен никогда не станет делать. Так, как сейчас, она могла поступить с Живодером, но с кем-нибудь другим – нет. В этом и заключалась громадная, как пропасть, разница между Рен и Гонбером, Рен и Лормой.
Гаян об этом знал, поэтому вместо того, чтобы содрогнуться, спокойно заметил:
– Мы весь квартал взбаламутили. Давай скорее!
Разбуженные хозяева закрылись на щеколду. Рен бросила в окошко несколько звякнувших в темноте серебряных монет – за ужин и кров, за раздрай во дворе, где выползало из вонючего костра что-то неописуемое, негромко подвывающее.
«Так и знал, бесполезно», – отметил про себя Гаян, когда вылетели верхом на улицу.
За ними увязалась погоня, дозорные и кто-то из тех, кого разбудил шум. Плоское пространство под светлеющим синим небом мчалось навстречу, изредка из-под копыт шарахались птицы. После восхода солнца преследователи повернули обратно – наверное, им становилось все больше не по себе на этих просторах с зарослями молочая, похожего на причудливые зеленые мешки, шипастые вдобавок, озерами в белесых каемках соли и кучами громадных пожелтелых костей, оставшихся от вымерших гигантов.
Внезапно Рен резко и звонко рассмеялась.
– Ты что?
– Представляю, что скажут в наш адрес сегодня утром Лорма и герцог… Уж точно не «спасибо»!

Чердак под дырявой двускатной крышей, вполне себе обычное место. Рис лежал на куче шуб, почти с головой зарытый в этот теплый ворох.
Самые разные были шубы, от простецких крестьянских из кусачей овчины до шикарных, тускло серебрящихся, шелковистых, какие носят знатные господа. Те и другие вперемешку, этакое меховое гнездо. Словно угодил в лавку старьевщика.
Сбросив то, что было навалено сверху, он неловко уселся, и сразу его пробрал убийственный холод. Выдыхаемый воздух превращался в белесый пар. За потолочными прорехами виднелось выстуженное бледное небо. Судя по ощущениям, он все там же, в стране снега, но теперь, по крайней мере, в человеческом доме. И кто-то его сюда притащил, вылечил обмороженные руки-ноги… Наверное, шаман какой-нибудь местный.
Рис опять начал замерзать и поскорее закутался в медвежью шубу. Еще бы разжиться теплой обувью… Кажется, в углу что-то валяется. Груда меховых сапог, причем все разные, ни одной пары. Он выбрал то, что более-менее подходило по размеру, натянул прямо поверх своих башмаков. Потом, порывшись в «гнезде», отыскал еще и шапку, похожую на дамский капор и при этом на диво пушистую. Тоже сойдет. Перчаток не нашлось, но рукава у шубы длинные, кисти рук можно спрятать.
Путаясь с непривычки в долгополом одеянии, зато не ощущая больше прохватывающего до костей мороза, Рис приподнял за истрепанную ременную петлю крышку квадратного лаза, ожидая увидеть лестницу, но обнаружил под ней лишь массу снега. Тогда что будет за этой дверцей?
Картина открылась уже знакомая: сплошная волнистая белизна до горизонта, синеватые тени, слабые радужные переливы. А дом по самый чердак забит и заметен снегом. Вокруг ни людей, ни торчащих из сугробов построек, никаких признаков жизни, только в нескольких шагах от дома – точнее, от его не погребенной под снегом крыши – сидит большая беспородная собака.
Увидев Риса, псина вскочила, разразилась радостным лаем и завиляла хвостом. Лохматая, грязновато-белая, с висячими ушами, вся в колтунах, а в глаза столько любви и восторга, что он поневоле улыбнулся в ответ.
– Хозяин!.. Хозяин вернулся!..
Человеческие слова звучали хрипло, с примесью рычания, но вполне членораздельно.
– Где твой хозяин? – ошарашенно поинтересовался Рис, озираясь, но никого больше рядом не наблюдая.
– У меня только один хозяин, а то кто же еще?! Худо было, когда ты потерялся! Я тебя ждал-ждал, ждал-ждал, я всегда знал, что ты рано или поздно вернешься, и Врата здешние держал нараспашку – для тебя, а то вдруг ты через ту сторону придешь? И дождался, когда совсем не чаял! Врать не стану, не чаял, что с меня, чокнутого, возьмешь? Делишки были, какие обычно, то да се, гонял рыбаков, мачту им поломал, а потом лечу обратно, гляжу – мой хозяин в сугробе лежит, в замерзалки играет. Я тебя зову-зову, а ты уже весь заледенел, ни живой, ни мертвый. Вот, думаю, какая летняя жопа приключилась, только хозяин нашелся – и сразу такая беда. Я давай тебя отмораживать, а чуть-чуть бы запоздал – и утянулся бы ты с концом на ту сторону. Разве можно так в замерзалки-то заигрываться?
– Я не играл, – с трудом поймав паузу, возразил Рис. – Я вправду чуть не замерз. Это, значит, ты меня спас? А как тебе удалось руки и ноги мне отогреть, словно я их вовсе не отмораживал?
– Так это ж я! Могу заморозить, могу отморозить, власть у меня такая. Или ты забыл? И в замерзалки, говоришь, не играл, не понарошку замерз… Главное, ты нашелся, а что хвораешь и не помнишь всего – это пройдет, наживные дела. Как меня зовут, а?
– Меня или тебя?.. Меня – Рис.
– Р-р-рис… – прорычал мохнатый собеседник. – Тебя могут звать по-всякому, твоя суть не в имени. А у меня было имя, настоящее имя, одно-единственное, я его забыл. Назови меня по имени, хозяин!
– Я тоже не знаю, как тебя зовут, – сочувственно сказал Рис, оглядывая белые просторы, слабо искрящиеся в лучах далекого солнца, которое с прошлого раза, кажется, ни на волосок не сдвинулось, как приклеенное к огромному холодному небосводу.
– Меня давно уже не зовут, только ругают ругательски, – в рычащем собачьем голосе прорезалась горечь. – И полоумным, и безумным, и чокнутым… Это потому, что я бешеный.
Рис подумал, что на зверя, страдающего водобоязнью, сиречь бешенством, его новый знакомец не похож, и в то же время он точно не в своем уме. Немного, но заметно: то, что называется «со странностями».
– Жаль, но твоего имени я действительно не знаю. А кто ты, вообще, такой?
– Я – твоя собака.
– Ага, ты ничего не путаешь? У меня никогда не было собаки.
– Ты давным-давно потерялся, вот и забыл, что у тебя есть я, – возразил пес, глядя с обожанием и подметая снег машущим туда-сюда хвостом. – Не теряйся больше, лады? Без тебя плохо.
Это не просто говорящая собака, а магическое существо – демон, кто-то еще в этом роде? Наверное, его хозяин был магом-отшельником или здешним шаманом и однажды «потерялся»… Умер от старости? Погиб, столкнувшись с противником, который оказался сильнее? Попал в иные неприятности с плачевной развязкой? А пес-демон совсем по-собачьи ждал его и тосковал и, наткнувшись на замерзающего Риса, решил, что это «хозяин вернулся». Возможно, Рис чем-то напоминает того сгинувшего шамана? История довольно грустная, но сейчас надо выяснить, как бы поскорее попасть в Ибдару. Согласится ли этот четвероногий демон ему помочь?
– Это был дом твоего хозяина? – он мотнул головой в сторону похороненного под снегом жилища.
– Это не дом. Крыша от дома. Совсем отдельная крыша. Я ее нынче сюда приволок, для тебя расстарался! Дом-то остался там, где был, он из кирпичей, не своротишь, а крышу я с пятого раза оторвал. И шуб нахватал, сколько попалось. И колбасятину копченую – внутри лежит, вместе с обувкой. Если тебе еще чего надо, ты скажи, я принесу.
– Мне бы не помешали теплые рукавицы.
– Будут. Ураганом сгоняю, за один миг. Ты только не теряйся, пока я за рукавицами. Не потеряешься?
– Я тебя здесь буду ждать, – пообещал Рис.
После этого пес-демон крутанулся волчком, расплылся в белесый вихрь и в мгновение ока умчался за горизонт.
«Вот это да! Покруче фокусов Мунсыреха…»
Рис обошел вокруг краденой двускатной крыши с дырой на том месте, где должна была торчать труба дымохода, и приоткрытой дверцей, к которой, верно, приставляли стремянку, чтобы со двора добраться до чердака. С другой стороны интересного оказалось побольше: вдали виднелась то ли заснеженная гора, то ли строение, хоть какое-то разнообразие.
Холодина страшная. Если это самый-самый север, тут иначе не бывает. Хорошо, что хотя бы ветра нет. Мертвый штиль, как говорил в таких случаях Берда-младший, щеголявший прихваченными в порту моряцкими словечками. И снег плотный, не провалишься. Зато живот подводит от голода, сколько же времени не евши…
Вернувшись на чердак, Рис откопал в углу упомянутую колбасу, но она оказалась мерзлая, нипочем не откусишь.
Послышался свист – ага, обрадовался «мертвому штилю»! – из прорех посыпались снежинки, потом раздался истерический собачий лай и хриплый возглас:
– Хозяин, ты где?!!
– Здесь я, – отозвался Рис, выбираясь наружу. – Куда бы я делся…
Перед псом-демоном лежала целая куча варежек. Выбрал самые теплые – меховые, с вязаной шерстяной подкладкой, потом пожаловался:
– Колбаса насквозь проморожена. У тебя другой еды не найдется?
– Видать, ты, хозяин, сильно хвораешь, если простые вещи делать разучился… Ну, еще поправишься, лучше прежнего колдовать начнешь. Давай-ка ее сюда! – пес дохнул на колбасу. – Все, разморозил.
Теперь это можно есть. Пока Рис вгрызался в колбасу, его мохнатый благодетель снова куда-то умчался и вернулся с бутылкой в зубах. Красное вино, не слишком крепкое, в меру сладковатое. Теперь совсем хорошо.
Пес-демон наблюдал за его трапезой с умильным выражением на морде.
– А ты будешь? – Рис протянул ему половину колбасной палки.
– Я-то не ем. Сам кушай, набирайся сил, чтобы скорее поправился.
– Вкусная. Зря отказываешься.
– Запамятовал ты, хозяин, я не ем и не пью. Не надо мне есть и пить. Колбасятина моя, угощайся на здоровье! Крышу я украл, вино украл, шубы украл у людей, а колбасятина – моя законная. Свое взял, по праву, пусть кто хоть слово скажет… Я тебе все добуду, только оставайся тут, не уходи, не теряйся. Чтобы с тобой никакой летней жопы не случилось, а то опять буду плакать. Не уйдешь, а? Не уйдешь больше?
– Извини, я должен буду уйти. Спасибо за то, что подобрал меня и помог, но я не твой хозяин, ты обознался.
– Чтобы я – да своего хозяина не признал! – Пес вскочил и протестующее затряс головой, его длинные висячие уши мотались туда-сюда, со шкуры сыпались снежинки. – Ты просто все позабыл, потому что хвораешь, совсем как я. Мы с тобой оба забыли, кто мы есть, но теперь-то ты нашелся, и остальное – дела наживные, ага? Что-нибудь еще хочешь?
– Это что там такое? – смирившись с тем, что его не переубедить, Рис показал на смутно белеющую вдали возвышенность.
– А там все твое! – собеседник обрадованно завилял хвостом. – Я сберег все, как было, вот сам увидишь. Полетели смотреть?
– Я летать, как ты, не умею. Пойду пешком.
– Тогда на мне езжай. Давно ты на мне не катался.
– Ноги будут по снегу волочиться. Мне ведь не пять лет.
– А я больше стану, дело наживное…
И он на глазах вырос, одно мгновение – и уже размером с лошадь.
– Значит, ты и правда был совсем громадным, когда меня согревал? – догадался Рис. – Я думал, мне это приснилось.
– Я могу быть и большим, как ледяная плавучая гора, и маленьким, как зажатый в кулаке снежный комок. Бывает, шмякнусь куда-нибудь не в тех габаритах, моржам на смех… Моржи ехидные, в воде от меня прячутся, их там не достанешь. Ну, забирайся! – он улегся на снег.
Усевшись верхом на мохнатую спину, Рис попросил:
– Только не очень быстро, ладно? Здесь так холодно, что воздух словно обжигает. В Эонхо зимой не бывает таких морозов. Пока еще ничего, лишь бы не поднялся ветер…
– Ни-ни, ветра не будет! И я о том же подумал, хоть и чокнутый, о важных вещах думаю, никакой ветер не шелохнется, чтобы хозяин не замерз. Прежде-то холод был тебе нипочем, а в замерзалки ты играл, когда учил меня людей или кого другого отмораживать. Видишь, что я помню… Не все подряд вытряхнулось из головы и улетело снежинками, кой-чего помню, только имя забыл. А если ты назовешь меня по имени, я, наверное, вспомню все и не буду больше чокнутым. Без тебя такая жизнь была собачья, ношусь везде, и нигде никакой радости, и все на меня ругательски ругаются…
Навстречу медленно плыл искрящийся мираж, сотканный из морозного тумана. Или нет, все-таки вполне настоящее здание из белоснежного мрамора и хрусталя… Рвущиеся в небо тонкие башни, хороводы колонн, лебединые изгибы арок. Грандиозное и при этом головокружительно изящное сооружение посреди необъятной снежной равнины.
– Это чей дворец?
– Твой, а то чей же еще?
– А построил его кто?
– Да ты же и построил, а я тебе помогал. Вот было веселье! Натащил я тебе самых лучших ледяных глыб, какие сыскались, а дальше ты сам управлялся, и никакие человеческие чертоги с твоим ледяным дворцом не сравняются, куда им…
– Так это все изо льда?
– Из чего же еще? Тебе нужен был лед белый, как молоко, и прозрачный, как алмаз, и еще прозрачный с молочными прожилками. Видишь, все осталось, как было! Я здесь приглядывал, никого сюда не пускал.
Внутрь залетели через арочный проем, и Рис неуклюже спешился. Пол не ледяной, из плотно утрамбованного снега – скользко, но не слишком, хотя бы ноги не разъезжаются.
Высокие переливчатые своды. Отполированные, как стекло, стены, и за ними анфилады других таких же прозрачных комнат, это напоминало отражение зеркала в зеркале. Рису пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться от созерцания этих как будто зачарованных палат. Можно подумать, очутился внутри громадного алмаза… Орнамент на капителях колонн изображал лапы хвойных деревьев, играющих лисиц, диковинные зимние цветы, каких на самом деле не бывает.
– Зачем твой хозяин отгрохал такие хоромы? – спросил он, рассматривая это безмолвное великолепие с ошеломленной улыбкой.
– Чтобы было. Захотелось тебе так, потому что красиво. Идем, там есть еще, оставлено для тебя, а мне сказано стеречь, я и стерегу. Ну, идем, сам поглядишь.
Вторая постройка, более приземистая, пряталась за дворцом, поэтому до поры до времени Рис ее не видел. Тоже творение искусного зодчего, но если взметнувшееся за спиной ледяное чудо вызывало ощущения светлые и радостные, словно перезвон хрустальных колокольчиков, то здесь было совсем иначе.
Купол, окруженный колоннадой в несколько рядов, напоминал медузу с массой щупалец. Колонны извилистые, кое-где соприкасаются, переплетаются, и мнится, что это мутновато-белое здание откровенно хищного вида питает на твой счет самые недобрые намерения.
– Откуда оно взялось? – спросил Рис, в душе отчаянно протестуя против того, чтобы авторство и на этот раз приписали ему.
Худшие опасения не оправдались.
– Он сказал мне льда приволочь, в точности вот такого цвета – и построил, а ты же потерялся, у тебя не спросишь, можно или нельзя, а он сказал, это для тебя, чтобы ты, как вернешься, сам решил, что с ними делать.
– Кто – он? – машинально уточнил Рис, словно все это и впрямь имело к нему какое-то отношение. – И с кем – с ними?
С ответом у пса-демона возникли затруднения.
– Ну, этот же… Этот самый, его тоже везде ругательски ругают, почти как меня… Который тоже тебя искал, когда ты потерялся… Его сейчас нет. А он тебе там письмецо оставил и заколдованную ветку из дрянных летних стран!
Видимо, еще один маг, приятель здешнего мага. И оба давным-давно умерли.
Рису не хотелось заходить в нутро отталкивающей ледяной медузы, но провожатый чуть ли не подталкивал его к узкому и, если приглядеться, слегка извилистому проему, притаившемуся среди щупалец-колонн.
– Знаешь, я ведь не маг, чтобы лезть в такое местечко. Если там какие-нибудь ловушки, мне сразу околеванец.
– Ни-ни, там все сковано его чарами, но опасного нет. Хочешь, я пойду вперед?
Безымянный пес-демон нырнул в проем, приглашающе вильнув кудлатым хвостом, и Рис, поколебавшись, все-таки вошел следом за ним.
Просторный круглый зал. Сквозь купол из толстого, идеально прозрачного льда внутрь льется тусклый свет. К стене примерзли громадные часы с неподвижными стрелками, циферблат искривлен, как будто отражается в кривом зеркале. Ну да, с помощью чар можно добиться такого эффекта… Под часами в ледяной стенке ниша, там висит развернутый свиток из черного шелка, испещренный мелкими серебряными иероглифами. Красиво, напоминает усыпанное звездами ночное небо. Иероглифы незнакомые – возможно, какая-нибудь древняя тайнопись. Еще в нише лежит орхидея, кремовая с темно-красным, точь-в-точь живая, словно ее срезали десять минут назад. Вид у цветка хищный, под стать окружающей обстановке, и в то же время невыразимо печальный – тоже своего рода зашифрованное послание.
– Это и есть письмо? Мне его не прочесть. Ты знаешь, что там написано?
– Я такого не разумею. Он сказал, ты сам прочитаешь.
– А я не могу. Видишь, значит, я не твой хозяин.
– Значит, ты разучился читать, – возразил пес-демон, продемонстрировав неожиданную способность к простым и здравым умозаключениям. – Не тужи, грамота – дело наживное.
– Читать я умею, но такие значки вижу в первый раз.
В центре ледяного атриума своды подпирало пять толстых колонн, вроде бы с какими-то растениями внутри – в этом сумраке издали как следует не рассмотришь. Подойдя ближе, Рис так и застыл на месте. Вовсе это не растения… Вернее, не только. Там люди, оплетенные побегами хлаагиссы – адского вьюна, созданного Тейзургом полторы тысячи лет назад. Восковые узловатые стебли, узкие листочки, белесые с темной каймой, как крылья ночных бабочек, и на каждом – крохотный аргнакх. Тот, к кому присосалась хлаагисса, не умрет, но будет спать и видеть сплошные кошмары сколь угодно долго, хоть до скончания времен. О кошмарах Рис кое-что знал из личного опыта (один его коронный сон про неправильный Хрустальный Гроб чего стоит!), поэтому поежился и пробормотал с оторопью:
– Они ведь живые… Кто их туда засадил?
– Он и засадил. Этот, которого ты знаешь. Потому что злыдни, из-за них же ты потерялся! Он их уже таких сюда притащил. Вморозь, говорит, в колонны, чтоб живописно смотрелись, а когда твой хозяин-паршивец вернется, пусть сам рассудит, что с ними делать, помиловать или так оставить, и чтоб никто больше вмешиваться не смел. Это он тебя паршивцем обозвал, не я. Наоборот, я его облаял – помни, говорю, о ком говоришь! А он извинился, хотя рожа была с такой ухмылкой, как будто на самом деле не извиняется. Не нравился он мне, но я его не гнал, как других, потому что он вместе со мной горевал. Другие-то горевали о той пользе, которую ты приносил, а мы с ним – о тебе, который был рядом, смотрел, улыбался… Такая это великая разница, аж и сравнивать не с чем. Вот за это я его и терпел, иначе б от него клочья полетели… Как со злыднями-то поступишь, хозяин?
– Я не знаю, что они сделали, но если они здесь уже давно, их надо отпустить. Освободи их, ладно?
– Так я же не могу! Сколько не проси, не могу. Он сказал, эти его чары только ты снимешь, если захочешь, они на твою силу рассчитаны.
– Я не маг, и никакой чародейной силы у меня нет.
– Вот-вот, он еще сказал, если к тебе сила не вернется, пускай они дальше мучаются, по заслугам.
«Злыдни», все пятеро, были мужчинами человеческой расы, больше о них ничего не скажешь. Поганочно-бледный вьюн оплетал их так густо, что наружу смотрели одни лица. Рис мог только строить догадки, что за драма здесь разыгралась с участием потерявшегося мага, его обозленного приятеля и пленников хлаагиссы, так жестоко расплатившихся за свой неведомый проступок (или, может, всего лишь за неосторожность?), а дырявая память пса-демона подробностей не сохранила.
– Идем отсюда, – позвал Рис вполголоса.
Его не охватило даже – скрутило тягостное чувство, как будто сам стылый синеватый воздух в этом зале камнем давил на плечи, на грудь, на горло.
– Там еще колодец, – сообщил его словоохотливый спутник. – За колоннами этими в середке положена плита из белого льда, и если ее поднять – сам увидишь, а поднять ее сможешь только ты, опять же чары. Ох, и наворотил он здесь… Но я ему разрешил, потому что он тоже тебя искал и взаправду маялся, а мог бы не разрешить, надо мной только ты хозяин, больше никто.
– И там тоже… кто-то есть?
– Ни-ни, там всякого добра навалом навалено – золото, серебро, разные разности из драгоценных каменьев. Я же говорю, наворотил, как на помойке. Людей сюда только пусти, мигом чего-нибудь наворотят. Поэтому никого не пускаю, мои владения. Видел, как здесь хорошо? Вот и оставайся тут жить, хотя бы пока не поправишься. Со мной не пропадешь. Теплый дом тебе притащу – с печкой, с дровами, всякую еду стану добывать… Не уйдешь, а?
Пока он тараторил, в промежутках жалостно подвывая, Рис пересек ледяную усыпальницу, оглянулся напоследок. Серебристые значки на черном шелке мерцали призывно и насмешливо, но это письмо адресовано не ему. И насчет клада он сразу выбросил из головы, только подумал: хорошо, что здесь нет Ференца Берды, тот бы точно не устоял – ну, и вляпался бы в фатальные неприятности по самую макушку. Ференца одно упоминание о золоте завораживало, никаких чар не надо, а Рис такие приманки с легким сердцем игнорировал: пусть себе лежит, где лежало.
– Спасибо тебе за все, но мне все-таки придется уйти, – начал он осторожно и немного виновато, когда вышли наружу. – Меня ждет важное дело в другом месте. Я должен разобраться с одной гадиной. Я поклялся на крови, что я это сделаю.
Он опасался, что пес-демон захочет оставить его у себя, не считаясь ни с какими доводами, но тот по-собачьи горестно взвизгнул и промолвил:
– Ты хозяин, не могу я тебе перечить. А уж если ты сказал – должен, мешать тебе и подавно нельзя. Не бойся, какой ни есть я чокнутый, а это помню накрепко. Но одного не пущу, не уговаривай, был бы я в тот раз рядом – и злыдни б тебя не одолели, как я потом хвост себе грыз, как лапы кусал… Короче, гони не гони, я с тобой!
– Спасибо, – Рис с облегчением улыбнулся. – Только, знаешь, мне далеко добираться.
– Далеко – это куда?
– В Ибдару.
– Это где такая земля? Ты мне скажи, какие там крыши, я же сверху на дома гляжу.
О крышах в Ибдаре Рис ничего толком сказать не мог, и вдруг его осенило:
– А если я карту нарисую, ты поймешь, где это?
Хорошо, что в Школе Магов он в числе прочего учил географию. Начертанная на снегу карта не могла похвастать точностью, но все было более-менее ясно.
– Вот я где живу! – пес-демон ткнул лапой, оставив округлый след. – Самое доброе место!
Северная окраина обитаемого мира, Ледовитая страна, так и думал.
– А мне нужно добраться на юг, примерно вот досюда.
Собеседник угрожающе заворчал, обнажив белоснежные клыки и вздыбив шерсть на загривке.
– Это же самая что ни на есть летняя жопа… Незачем тебе туда, хозяин, а? Давай ты передумаешь?
– Мне туда надо. Позарез.
– Все равно я с тобой. Тихонечко, незаметненько, чтобы не турнули взашей… Спасибочки за прошлый раз, больше я хозяина в этом летнем пекле одного не оставлю!
– Теперь вопрос, как мы туда доберемся?
– На мне поедешь, а то как же еще?
– Мне надо попасть туда как можно скорее.
– Так для пущей скорости ты никого лучше меня не сыщешь! Ураганом домчу. Только смотри, хозяин, в добрых зимних краях мы поверху побежим-полетим, а как начнется лето, перескочим на ту сторону, иначе меня дальше не пропустят. Когда на той стороне окажемся, не забудь перекинуться в демона, не можно там гулять в человеческом виде.
Ага, через Хиалу. Зато быстро. Ничего, Рис ведь там уже побывал и остался цел, хоть и не умеет перекидываться в демона. Этой способностью далеко не всякий из магов может похвастать, только самые могущественные. Впрочем, он ведь прошвырнулся по Хиале во время «наката», и как знать: может быть, когда на него накатывает, он тоже непроизвольно превращается в демоноподобное существо? Вполне логичное, кстати, объяснение.
– И смотри, хозяин, в злых летних землях никому про меня ни полслова не говори, кто я таков и откуда пришел, а то меня взашей оттуда погонят. А без меня вдруг с тобой опять чего-нибудь не того, надо мне быть около тебя, поэтому ни полсловечка им не скажешь, лады?
– Хорошо, – согласился Рис.
– Когда полетим-то?
– Да лучше сейчас, не откладывая.
– Тогда садись на спину и держись крепче. Можешь когтями вцепиться, мне больно не будет. Главное, держись.
До сих пор он не знал, что такое скорость! Волнистый снежный простор понесся навстречу, воздух сделался таким плотным, что еле вдохнешь, и в придачу обдирал кожу, как ледяная терка. Пригнувшись, Рис изо всех сил хватался за космы свалявшийся шерсти. Шапку с него сорвало, и в этих рукавицах до жути неудобно держаться, того и гляди свалишься…
В конце концов он последовал совету пса-демона – вцепился когтями, всеми четырьмя лапами, и прижал уши, чтобы в них не свистел ветер.

Этим утром Венуста поняла, что находится в осаде. Несотворенный Хаос почти до нее добрался. Кажется, выдвини любой из ящиков старинного вазебрийского комода, занимающего почетное место в отведенной ей комнате – громоздкого, темного, с резной медвежьей мордой – и там вместо клубков шерсти, пожелтелых бумажек и расписных картонных бонбоньерок, забитых всякой мелкой всячиной, оставшейся после престарелой тетушки Сигизмория, окажется или провал в бездну с мерцающими сквозь туман далекими звездами, или оконце в бурлящий океан протоформ.
Кончилось тем, что она помолилась Лухинь: «Избавь меня, Двуликая Госпожа Прошлого и Будущего, от такой вероятности!» – и начала один за другим выдвигать тугие рассохшиеся ящики. Тогда и узнала, что там лежит на самом деле. Спасибо, что гостеприимный хозяин не застукал ее за этим некрасивым занятием.
После позорной уступки умопомешательству Венуста сама на себя разозлилась: сколько можно! Еще чуть-чуть, и она станет посмешищем, дожили… Но сумбурные события, которые с недавних пор то и дело ее настигают – что это, если не предвестники Хаоса, прокравшегося ползучим сквозняком в ее упорядоченную жизнь?
Впрочем, она могла бы сбежать и от наступающего на пятки Хаоса, и от Гонбера, и от кого угодно. Теперь – могла бы. Как выяснилось, она способна пройти через Хиалу. Тривигис, не раз бывавший там раньше, давал ей советы, но в остальном ничем помочь не мог, в ее распоряжении была только собственная сила. И надо сказать, ей вполне хватило этой силы. Отныне она сможет добраться через ту сторону куда угодно, в любое безопасное место, где царят порядок и благодать.
Венуста знала, куда отправится. Обратно в Ибдару. Там осталась Рен – ее лучший и, пожалуй, единственный друг. Там остался ее несчастный поклонник, незадачливый песнопевец с луженой глоткой и детской душой. И Лиузама, и принц Венсан, он же Гаян. Не могла она их бросить, хотя как ей хотелось немедленно вернуться к размеренной жизни без неожиданностей, зато с обязательной чашкой теплого молока перед сном – кто бы знал, это никакими словами не выразить. Рвущийся из души безмолвный вопль.
Сигизморий не забыл о своих авансах и после обеда повез гостью в загородное имение. Там было на что посмотреть: ротонда, от которой спицами в колесе расходились в разные стороны галереи, сплошь застекленные, а внутри свивался зелеными кольцами влажный вертоград. Пестрые драконьи глаза, орхидеи-кровопийцы, в том числе знаменитая «Печаль Тейзурга», выведенная последним уже после истории с Марнейей (как поговаривали, всем назло), зеленые стрелки разрыв-травы, невзрачные стебельки кошкиной травки, усыпанный иссиня-черными ягодами вечерний воронник, русалочьи фонарики – изысканные, словно выточенные из нефрита, и множество других редкостей. Кроме растений, потребных для зелий и чар, Сигизморий выращивал южные плоды, пряности, столовую зелень, а в ротонде был еще и цветник. Среди розовых кустов стояла хрупкая резная беседка, покрытая вишневым лаком и позолотой, места внутри в самый раз хватало для круглого бархатного ложа.
Отправляясь с Сигизморием «смотреть оранжерею», Венуста ожидала чего-нибудь в этом роде. Она не ударила лицом в грязь, ее жесты и позы были безупречно изящны, и черное кружевное белье должно было произвести впечатление на енажского мага. Венуста надеялась, что произвело. Сама она тоже получила толику телесного удовольствия – и ослепительное, как льющийся сквозь стеклянный купол солнечный свет, душевное удовлетворение от факта, что ее находят красивой и желанной. Хотя ничего не изменилось, на территории страстей и чувственных наслаждений она была случайно забредшей гостьей. Интересно, Сигизморий это понял?
Они вышли во двор, кавалер обнимал ее за талию. Значит, вечером последует продолжение.
– У вас тут очень мило и гармонично, – промурлыкала Венуста, жмурясь после зеленоватого полумрака оранжереи.
День был солнечный, ветреный, по небу плыли облака.
– Не хотите посмотреть моих снаппов? – галантно предложил северянин.
– Почту за удовольствие.
И впрямь интересно. Снаппы – помесь собаки и куницы, выведенная не без помощи волшебства. Бегают, как гончие, вдобавок ловко прыгают и карабкаются по деревьям. Вазебрийские маги используют их для охоты на нечисть, которая лезет из Хиалы, приходит из лесной глухомани, спускается с гор, выползает из холодных болот. Не будь снаппов, здешняя жизнь была бы вполовину не такой благоустроенной.
– Они на псарне, – увлекая гостью за угол, мимо добротных кирпичных построек, рассказывал Сигизморий. – Обычно они тявкают, но сегодня их что-то не слышно…
Травяная лужайка. Дверь одноэтажного бревенчатого строения открыта, на пороге стоит конопатый парнишка с метлой. Нигде ни намека на снаппов.
– Герке, куда они подевались? – осведомился маг.
Венусте показалось, что он слегка озадачен.
– Убегли, учитель, – ухмыльнулся парень.
Метлу он держал, как посох.
– То есть как?
– На дармовщину побегли! Вон туда, где господин Сапрахлед живет. Там нынче праздник!
– Не побегли, а побежали, – машинально поправила Венуста.
Красные крыши соседнего имения виднелись за деревьями, туда вела вымощенная камнями дорожка.
– Герке – мой ученик, – объяснил Сигизморий. – Из крестьянской семьи, недавно научился читать. Я взял его в прошлом году, способный мальчонка. Жаль, что так поздно попался мне на глаза.
Навстречу им трусил здоровенный черный волкодав с копченым окороком в зубах. Изучающе покосившись на людей, пробежал мимо.
Сигизморий хмыкнул:
– Судя по клейму на ошейнике, это собака ал-гирбау эйд Ниганака. Я, кажется, догадываюсь, в чем дело и чем сейчас заняты мои снаппы…
Дорогу преградил высокий забор, из-за которого доносилось рычание, урчание, меканье, чавканье, тявканье, человеческие возгласы. Мощеная тропинка, заворачивая вдоль ограды, привела к распахнутой калитке, и Венуста следом за енажским магом вошла во двор.
Тавше, лучше б она сюда не заходила и всего этого не видела… Никогда не знаешь, откуда тебе ухмыльнется образина Хаоса! На переднем плане стоял новехонький сарай, окна и двери настежь, через широкие проемы видно, что творится внутри: собаки всех пород, кошки, снаппы, свиньи, козы, крысы, гусаки – кажется, даже куры! – и все это общество жует, рвет, клюет, грызет… Нет, не друг друга, а колбасы, окорока и сырные круги, которых там хватает на всех. Зверье, занятое трапезой, друг дружку не трогает. Повальное примирение в условиях безграничного изобилия. Золотой век в масштабах отдельно взятого сарая.
– А то я этих мерзавцев дома не кормлю, – вполголоса заметил Сигизморий. – Даже неловко перед приличными людьми…
– Так на дармовщину же сбежались, господин маг, – охотно отозвался дед в овчинной безрукавке, с кнутом за поясом. – Как же козочек-то моих оттуда выманить… Нейдут, прорвы!
Люди толпились возле калитки. В большинстве – слуги, крестьяне, дети.
– Здравствуйте, господин Сигизморий! – маленькая барышня лет шести-семи, с завитыми локонами и кружевными оборками, сделала книксен и бойко затараторила: – А сюда с нашего двора свинки убежали, и курочки тетушки Герданы, и мамина левретка Чайси, а мы пошли за ними. И еще мы видели, как сюда приехала большая киса верхом на собачке, чтобы тоже покушать вместе со всеми!
Дорвавшееся зверье пировало. Большинство поедало припасы внутри, но кое-кто вытащил свой кусок под открытое небо. Одна-единственная псина самой что ни на есть дворняжьей наружности, в репьях и колтунах, без ошейника, сидела в сторонке с терпеливым видом, не принимая участия в общем разгуле.
– Этот, наверно, уже наелся, – пробормотала Венуста, нервозно теребя бархатную перчатку.
Гримаса Хаоса. Никаких сил на это смотреть. Кто бы навел порядок!
– А он и не кушал, госпожа, – возразила девочка с оборками. – Он хороший, кису на себе катает, а она пошла пообедать, а он ее ждет. Они вместе убежали из бродячего цирка, потому что их там били, бедненькие…
– Нет, они отстали от цирка и теперь догоняют свой фургон, чтобы их взяли обратно, – возразила другая девочка, такая же чистенькая и нарядная. – Ты, Амелина, всегда грустное сочиняешь!
– А почему тогда, Энеля, добрый песик ничего не ест? Потому что болеет!
Разговоры взрослых зевак были не столь содержательны. Зубоскальство, науськиванье, восторженная ругань. Лучше бы Венуста отсюда ушла, но ей не хотелось малодушничать перед Сигизморием. Да и не с чего, если подумать, никакой это не прорыв Несотворенного Хаоса, всего лишь глупость и разгильдяйство хозяина имения. Вот-вот, глупость и разгильдяйство – первые посланцы неразберихи, они готовят для нее почву, и потом случается что-нибудь в этом роде… А неразбериха – младшая сестра Хаоса. Венусте хотелось высказать это вслух, но, оценив обстановку, она смолчала. Вряд ли кто-нибудь ее поймет.
Из-за построек выскочил круглощекий лысоватый живчик, в желтых панталонах и домашнем стеганом кафтане с золотыми галунами.
– Что же вы творите здесь, а?! По какому позволению?!
– Пресловутый гирбау эйд Сапрахлед, – шепнул спутнице Сигизморий и, повысив голос, потребовал: – Господин Сапрахлед, будьте любезны вернуть моих снаппов!
– Я их не звал, сами прибежали! – огрызнулся владелец сарая. – А вы чего стоите и смотрите? Забирайте свою бесстыжую скотину! Пошли отсюда, пошли!
Сдернув с ноги туфлю с дорогой пряжкой, швырнул в свинью, поедавшую возле порога большой кусок ноздреватого сыра. Хрюшка не обратила внимания на удар, а сопровождавший Сапрахледа суетливый слуга подбежал, поднял башмак и вновь обул своего господина с таким видом, точно ему не привыкать.
– Забирайте своих скотов! – свирепо потребовал хозяин, повернувшись к зрителям. – Это был естественно-научный опыт, направленный на сохранение продовольствия посредством живительной силы света и воздуха, а теперь все изжевано, изгажено… Все загублено!
– Вы сманили моих снаппов! – снова заявил Сигизморий.
Развлекается, никаких сомнений. Венуста этого не одобряла.
– И моих животинок, господин, верните, незаконное это дело, – подхватил козий пастух, плутовато ухмыляясь в седую бороду.
– И курочек моих с гусочками! – плаксиво крикнула какая-то тетка.
Похоже, всерьез, без подковырки. Хоть одна здравомыслящая особа.
– Ужо будет сейчас вашей скотине… – озирая налитыми кровью глазами веселящихся людей и распоясавшихся животных, пригрозил Сапрахлед. – Бакуш, дай что-нибудь!
Бакуш подобрал и подал ему хворостину, торопливо отступил назад. Примерившись, купец-гирбау крякнул и протянул свинью по спине. Та всем телом вздрогнула, но жрать не перестала: сыр того стоил.
Из окна выпрыгнула примечательно крупная кошка с болтающейся в зубах гирляндой сарделек. Желтовато-серая в темную полоску, с кисточками на ушах.
– Да это же рысь! – ахнула Венуста.
– Видимо, один из прошлогодних котов Фразеста, – заинтересованно отозвался Сигизморий. – Его предыдущий прожект – помните, я рассказывал? Прижился, значит, в окрестностях, благополучно перезимовал…
– Дети, смотрите и запоминайте, это настоящий камышовый кот! – оглянувшись на детвору, пояснила Венуста, в ней взыграл инстинкт преподавателя.
Маленькие зрители загалдели, тыча пальцами в легендарного зверя. Энеля радостно затараторила:
– Котик-котик, Проклятый Страж, через себя перевернись, Хальнором оборотись, самого себя вспомни, три моих заветных желанья исполни!
Отметив с легким удивлением, что у ругардийских и вазебрийских детей поверья одни и те же, чародейка наставительным тоном возразила:
– Это не Хальнор, а обыкновенный дикий кот. Хальнор, как известно, находится в Лежеде, в зачарованном заповеднике. А это хищное животное, поэтому тянуть к нему руки не надо!
– Вот я тебя, ворюга, брось сардельки! – визгливым фальцетом выкрикнул Спарахлед, замахиваясь на хищное животное хворостиной. – Кому сказано, положь, не твое!
Рысь грациозно отпрыгнула, не выпуская волочащуюся по земле добычу, а ничейная псина, до этого смирно сидевшая в сторонке, с рычанием вскочила и тяпнула Фразеста за ляжку. После этого болотная кошка одним махом очутилась на спине у пса, и тот ринулся в открытую калитку. В толпе заулюлюкали.
– Во как чесанули, с дармовым-то угощеньем в зубах! – одобрительно заметил кто-то из зевак.
– Они потому что дружат, и собачка кисоньку защищает, – пропищала Амелина. – Сардельки они поровну поделят, будут в дороге питаться…
– Пока не догонят свой цирк, – добавила Энеля.
– Они его не пойдут догонять, их там били, и они оттуда убежали!
– Нет, с ними хорошо обращались, а они пошли погулять и заблудились! Почему ты такая?
– Это ты такая!
– Сама такая!
– Кабысдох поганый! – рявкнул Сапрахлед, потрясая хворостиной. – Налопался задарма, да еще пасть раззявил… Кто пустил сюда эту скотину? Кто оставил калитку нараспашку? Понабежали брюхо набить нашаромыжку…
С его желтых атласных панталон капала кровь, но он не обращал внимания на рану. В толпе началось брожение, кое-кто спешил спрятаться за чужими спинами – наверное, здешние слуги, с которых спросится за недосмотр.
– Идите-ка лучше домой, иначе вам достанется, – строго сказала Венуста, оглянувшись на Амелину с Энелей, и предложила Сигизморию: – Может быть, пойдем отсюда? Насколько я осведомлена, есть особый зов, который снаппы не смогут проигнорировать.
– Проще простого, – подмигнул светловолосый чародей.
Он издал негромкий свист, и тотчас из дверей сарая выскочило с полдюжины изящных созданий с пушистой бурой шерсткой, вертких, словно струящихся над землей.
– За мной, – приказал им Сигизморий. – Позвольте откланяться, господин Сапрахлед.
Тот буркнул что-то нелюбезное и захромал к сараю, с кровожадным выражением на раскрасневшейся курносой физиономии.
– Что за чудная парочка эти пес и кот, – светски произнесла Венуста, когда вышли на дорожку и направились обратно к имению мага. – Чьи это звери?
– Я их раньше не видел. Наверное, и в самом деле цирковые. Рысь, думаю, из разгромленного Сапрахледова зверинца, какие-нибудь бродячие артисты подобрали и выучили для потехи. Даже вон с собакой сдружилась… Жалко, удрали, я бы взял их к себе. Вы на моих красавцев полюбуйтесь!
На солнце наползло кисейное облако, ветер шуршал листвой. Никаких признаков просочившегося Хаоса в окружающей природе не наблюдалось.
Снаппы шныряли вокруг, гонялись друг за дружкой, кося на людей блестящими глазами-бусинами. Сигизморий рассказывал об их повадках, а Венуста, слушая, попутно думала о том, что отправится в Ибдару завтра же, не откладывая, и помоги ей Тавше всех там найти живыми.

Раздолье молочая, брызжущего на сломе едким белым соком. Сверкающие оборки по берегам соленых озер. Высохшая земля, вдоль, поперек и вглубь источенная ходами насекомой мелюзги. Крысы-пустынницы, мелькающие рыжими и серыми комочками – не поймешь, взаправду что-то юркнуло или померещилось. Кучи драконьих костей – а может, и не драконьих, непонятно чьих: сквозистая беседка из пожелтелых ребер, отполированные ветром и солнцем позвонки величиной с табурет. Среди необитаемых просторов дважды попадались невинные с виду глинобитные хижины, но Гаян и Рен туда ни ногой. Не вчера утром родились. В таком домике можно уснуть и потом проснуться через сотню лет, причем это в лучшем случае, а в худшем – весь набор вообразимых и невообразимых неприятностей. Солнце палило, как и ожидалось от южного солнца.
У них был запас воды в бурдюках, изюм, черствые лепешки и вяленое мясо. К бегству подготовились заранее, хотя Гаян и не ожидал, что придется удирать с таким переполохом.
– Я же тебе говорил, Живодера не убить. Другое дело, запихнуть его куда-нибудь, как в могилу, чтобы не вылез…
– Попробовать стоило, хоть бы ради того, чтобы эта дрянь почувствовала на себе то, что делает с другими. И заодно пусть Лорма считает, что мы рванули оттуда из-за Гонбера: это понятно и не вызывает дополнительных размышлений.
– Так ты все спланировала заранее?
– Импровизировала. Нужен был убедительный повод для срочного исчезновения, и мне до жути хотелось вломить принцессиному ублюдку, насколько получится. В общем, приятное с полезным.
Вот о любви он начал напрасно. Не по пятнадцать же им лет, и даже не по двадцать пять, в конце-то концов. Между тридцатью и сорока – возраст, когда большинство людей остепеняется, состоит в супружестве и все такое прочее, а они – двое бродяг, и одна вполне довольна своей жизнью, считает сложившееся положение вещей несказанной милостью Безглазого Вышивальщика, а другой просто не ропщет, давно уже разучился быть довольным или недовольным.
Ему бы и сейчас порадоваться подарку судьбы, не заикаясь о большем. Что еще нужно: ни одной неприятной личности на пару дней пути во все стороны, не болен, не бит, не ранен, запас еды и воды пока еще не закончился, рядом желанная женщина. Совсем как в ту светлую пору, когда они подались вдвоем в экзотический Саргаф. Рен с тех пор почти не изменилась, разве что талия чуть расплылась, черты лица стали тверже и обветренней, и шрамов добавилось, но это мелкие штрихи, которые не портят общего впечатления.
– Мы могли бы начать все сначала.
Зря он это сказал.
– Откуда – сначала? – спросила Рен, валявшаяся бок о бок с ним на расстеленном одеяле. – И что начинать?
– Вернуться к нашим прежним отношениям.
– А мы что делаем?
– Спим, как будто встретились случайно и через день разбежимся в разные стороны. Во всех смыслах спим… Если ты будешь со мной, я смогу начать новую жизнь.
– А без меня? – помолчав, поинтересовалась Рен.
– Что, я не понял…
– Без меня эту самую новую жизнь начать слабо?
– Для этого нужно, чтобы рядом была любимая женщина.
– Ну и напрасно.
Ему показалось, она хотела сказать «ну и дурак», но все-таки передумала.
– Почему, Рен?
– Сначала ты был влюблен в Лорму и не видел из-за этого многих очевидных вещей. Потом у тебя появилась я, которая, правда, вовремя ушла. Потом актриса, из-за которой ты застрял на Ивархо. Ты, конечно, принц, и тебе никак без прекрасной принцессы, но каждая твоя любовь – это сплошная зависимость.
– Меня постарались сделать таким, никуда не денешься. Лорма и постаралась.
– И что дальше? Из меня тоже старались сделать то, что им было нужно, а не то, чем хотела стать я. Все равно вышло по-моему.
– Для меня на первом месте любовь, а для тебя – твоя независимость.
– Можно любить другого и не отказываться от себя. Хотя, ты ведь на самом деле не отказываешься. Влюбленный, ты готов на все и в то же время пытаешься переделать предмет любви в соответствии со своими представлениями, а когда это не получается и отношения рвутся, превращаешься в ходячую тень. До следующего такого же раза.
Хорошо хоть, не обозвала вислухом . Когда она все это высказала, Гаян первым делом подумал о вислухах. Есть такая разновидность нечисти – духи, которые летают и высматривают, к кому бы прилепиться, на ком бы повиснуть. Пока они странствуют, они безвредны, а проявлять себя начинают, заполучив «носителя». Человека, одержимого вислухом, без причины грызет тоска, иногда он вытворяет странные вещи, которым после сам удивляется. Впрочем, от этой мелкой погани надежно защищают простенькие амулеты, к тому же изгнать ее возьмется за божескую плату любая ведьма. Лекари йефтянской школы утверждают, что точно таким образом ведут себя мельчайшие животные, не видимые невооруженным глазом, которые являются истинной причиной многих болезней. Зараза, иначе говоря.
Они до вечера не разговаривали. У Гаяна отшибло желание «начинать сначала», а Ренарна помалкивала то ли из своеобразного чувства такта, то ли вообще думала о другом, кто ее разберет.
Когда раскаленное небо немного остыло и маняще порозовело, остановились на ночлег. Они всегда останавливались загодя, чтобы Рен хватило времени для создания защитного круга.
Магической силы в ней кот наплакал. Даже удивительно, что ее в свое время взяли в Школу Магов и продержали там целых четыре года. Скорее всего, перепутали пресловутый потенциал и неординарную, но ничуть не волшебную силу воли – вот этого у нее всегда было в избытке. Ее воля как таран, который бьет в крепостные ворота и с тем же успехом эти ворота выносит… Кстати, почему Гаяна все время тянет на властных женщин? Тоже из-за ее высочества Лормы?
Того, что наплакал кот, на самый простой круг худо-бедно хватало, но если Венуста создавала аналогичную защиту одним мановением мизинца, то Рен тратила на это бесову уйму времени. Гаян успел расседлать лошадей, прогуляться до блистающего в южной стороне озера и убедиться, что оно соленое на хрен, насобирать сухих веток для костра, а она все еще возилась.
– Где можно пройти?
Ренарна, сердитая и сосредоточенная, мотнула головой: там.
Пока круг не замкнут, ходить туда-сюда можно через незатронутый участок, а после завершения работы переступать черту нельзя, иначе волшба потеряет силу. В особенности волшба Рен, которая и так держится на честном слове. Настоящий маг может поставить защиту, не зависящую от посторонних воздействий, но настоящего мага у них нет, а эта морока все ж таки их выручала.
Под покровом ночи по спекшимся за день равнинам блуждали призраки до того причудливые, что Гаян не взялся бы описывать их словами. Однажды промчалась мимо с топотом и воем многоногая темная орда – то ли дикий гон, то ли ритуальные игрища, а наутро никаких следов не обнаружилось. Над гладью горьких озер при лунном свете танцевали соляницы  – белесые змеи с гротескно вытянутыми, будто вылепленными из воска человеческими лицами, это зрелище выматывало душу, словно визгливый и надрывный скрипичный плач.
Вдобавок местные духи, всегда готовые напакостить людям в меру своего разумения: спутать волосы и лошадиные гривы, натравить на седельные сумки прожорливых насекомых. Здешние жители приносят им в жертву кур, кроликов и щенков, а Гаяну и Рен откупиться было нечем.
Лошади общипали всю траву, до какой смогли дотянуться. Воды почти не осталось, но завтра-послезавтра они должны выбраться к Ибде. Бывало и хуже. Несмотря на все мытарства и на зряшный утренний разговор, над головой янтарно-розовое небо, у горизонта изогнулись золотые лепестки облаков, и прямо из сияющего зенита что-то падает…
Гаян издал предупреждающий выкрик, показывая вверх. Рен прервала свое занятие, вскочила и, мигом оценив обстановку, метнулась за арбалетом.
Падало два предмета… Или то были два существа? Одно из них камнем летело вниз, а второе, хоть и бескрылое, обладало способностью к парению и отчаянно пыталось спасти своего спутника. Гаяну припомнились древние воздушные сражения, описанные в Свитках Тейзурга, и ладони вспотели. Только этого не хватало… Умеющий летать настиг первого, изловчился и подхватил, тормозя падение. Ага, демоны, кто еще это может быть?
Ну и парочка! И Рен, и Гаян, тоже успевший схватить арбалет, не стреляли по одной-единственной причине: уж больно нелепо эти двое выглядели. Расскажешь кому – не поверят.
Картинка: здоровенный грязновато-белый барбос, кудлатый, с понуро свисающими ушами и свалявшейся шерстью, стоит на задних лапах, кое-как балансируя, и держит – гм, на руках или опять же на лапах? – худого парня с запрокинутым бескровным лицом. Такое можно увидеть разве что с хорошего перепою или с какого-нибудь забористого дурманного снадобья, но чтоб на трезвую голову…
Пока очевидцы падения оторопело смотрели и соображали, что это значит, псоглавец жалобно взвизгнул, словно ему отдавили хвост, и хриплым человеческим голосом, зато на вполне приличном ругардийском, затараторил, перемежая фразы покаянными подвываниями:
– Нате его, люди, лечите! А я же не знал… Спасайте его, покуда еще живой! Я же не знал, что он не сможет в демона перекинуться, сперва-то все было путем, а после мы на ту сторону перескочили, а он не перекинулся, а надо было, а я не заметил, вот какая летняя жопа, а я же не знал! Как почуял, что дело неладно – сразу на эту сторону, а Врата Хиалы тут вона как высоко, а он еще давай падать, нет бы ему перекинуться и полететь! Я же не знал, что он больше летать не может… Пропадает мой хозяин, спасайте скорее, пока совсем не пропал, чего стоите?!
– Молчать! – рявкнула Рен, и собачьи излияния оборвались. – Гаян, расстели одеяло, живо.
Подросток лет четырнадцати-шестнадцати. И никакой не демон, до кончиков ногтей человек. Хвала богам, что не стали стрелять.
Его уложили на одеяло. Рен пощупала пульс, потом склонилась над мальчишкой и бесстыдно припала к его рту. То есть на первый взгляд кажется, что бесстыдно, а на самом деле таким способом можно удержать на этой стороне человека, у которого сердце останавливается и дыхание замирает – без всяких чар, просто отдавая ему собственное дыхание. Придумали это, говорят, кариштомские маги, и как раз для тех врачевателей, кто не обладает чародейной силой.
Оторвавшись, она снова потрогала тонкое запястье и удовлетворено кивнула: получилось. Резко выпрямилась, шагнула к седельным сумкам.
Пес-демон в течение всего этого времени болтал без остановки. Избавившись от своей живой (теперь уже безусловно живой) ноши, он упал на четвереньки и в таком виде стал похож на самого обыкновенного бездомного пса. Если бы еще и заткнулся! Слова из него так и сыпались:
– Спасите хозяина, а то худо будет, если он уйдет на ту сторону и потеряется. Уже терялся, да, только вот недавно вдруг нашелся и себя не помнит, и как меня звать тоже не помнит, а я бешеный, но смирный, я же не знал, что он на той стороне не перекинется, а он теперь вон какой лежит, лечите его, я же не хотел, я его столько ждал, что ж за такая летняя жопа распоследняя…
Жестокий пинок прервал эти стенания. Пес с визгом покатился кубарем.
– Ты, сучья бестолочь, – процедила Рен. – В следующий раз соображай, кого везешь, прежде чем в Хиалу лезть. Проваливай!
Наступила блаженная тишь, нарушаемая только фырканьем лошадей, быстрыми шорохами крыс-пустынниц да щелканьем хнололшу – насекомых величиной с кулак, как будто слепленных из древесных веточек, кусочков пуха и осколков слюдяных пластин.
Рен достала мешочек с целебными снадобьями и потрепанную записную книжку ин-кварто. Мальчишка дышал, но не шевелился и глаз не открывал. Должно быть, ученик мага, переоценивший свою крутизну и решивший в отсутствие учителя прокатиться на демоне. Бывает. И далеко не всегда хорошо кончается. Этому хотя бы демон попался не из зловредных, мог ведь утащить на ту сторону – и с концом.
Озабоченно поглядывая на юного мага, Рен листала замусоленную книжицу в расползающемся кожаном переплете. Найдя подходящий рецепт, нахмурилась.
– Нужная трава у нас есть, но для отвара надо вскипятить котелок воды. Тейзург побери этого тупого демона… Ты ведь ходил к озеру, что там?
– Соль.
– Тогда придется послать за водой эту песью образину. Пусть ищет, где хочет.
– Он же удрал.
– Да вон он, видишь?
Гаян оглянулся: из-за похожего на зеленую складчатую колонну молочайного дерева выглядывала виноватая собачья морда.
– Эй, ты, иди-ка сюда! – позвала Рен.
Пес-демон тотчас подбежал, глядя беспокойно и просительно. Похоже, он не держал зла за пинок.
– Надо приготовить для него целебный отвар, а воды у нас всего ничего. Вот котелок, берешь в зубы – и раздобудь где угодно чистой воды. Перед тем как черпать, попробуй на вкус, чтоб была не соленая и без какой-нибудь гадости. И постарайся обернуться поскорее. Все понял?
– Вода нужна, чтобы хозяина лечить? – уточнил пес.
– Да, как тебе уже объяснили.
– Я в этом краю не здешний, где тут хорошую воду сыщешь… Еще мотаться туда-сюда… А снег не сойдет? Вода же получается из снега! Снег всяко лучше воды, а?
– И куда ты за снегом отправишься, в Ящеровы горы? Не далековато будет?
– Снег – это мы в два счета, только потихонечку, чтоб меня тут не застукали и не турнули… Раз, два!..
Пес крутанулся на месте, словно ловил собственный хвост, и превратился в темноватое облако – оно всплыло на высоту человеческого роста, и оттуда повалили белые хлопья.
– Столько или еще? – донесся из облака хриплый голос.
– Хватит, – опомнилась Рен. – Хороший песик, молодец! Теперь мы его живо на ноги поставим…
Пока она разводила огонь, Гаян набил снегом бурдюки, а псоглавый демон, снова принявший заурядное собачье обличье, пристроился возле мальчишки-мага. Больше не было речи о том, чтобы он проваливал: такая собака дорогого стоит, с такой собакой можно всю Подлунную пустыню из конца в конец пройти!
Снег чистейший, вкуснее самого изысканного мороженого… Остатками Гаян умылся. Рен, подвесив над костром котелок, сделала то же самое и снова занялась кругом. К сумеркам защита была готова, стоянку окутывал густой чайно-лесной аромат заваренных трав. Крысы-пустынницы недоуменно принюхивались. Отвар остывал медленно, между тем у мальчишки начался жар, ему положили на лоб мокрую тряпку.
Неожиданно распахнулись глаза, темные и слишком большие на узком худом лице. Лихорадочный взгляд остановился на Ренарне.
– Это вы… – Голос напоминал шорох осенней листвы. – Я теперь все понял… Когда вам будет нужно, я стану мостом через бесконечность, и наплевать на этот хрустальный гроб…
– Какой еще мост?
Рен помешивала варево, но, когда парень заговорил, оторвалась от своего занятия.
– Серебряный, нематериальный… Это из высших метаморфоз.
Бредит или нет, но на вопросы отвечает.
– Только тебе высших метаморфоз не хватало после твоего горе-путешествия!
– Так будет надо… Если я не стану мостом через бесконечность, для всех нас получится хуже, даже для этого, который хотел меня убить и бросил нож. Я сейчас видел сон про другую вероятность – что будет, если я не стану… Там ничего хорошего. Это не здесь, не скоро, не на этой ветви миров…
– Ага, прекрасно. Руками и ногами пошевелить можешь?
– Ну да, могу…
– Болит что-нибудь?
– Вроде нет.
– А голова не болит?
– Не сильно.
– Тогда лежи спокойно. Мало того, что тебя за какими-то бесами понесло в Хиалу…
– Так тоже было надо. Я должен убить Гонбера.
– Еще один герой недоделанный… – пробормотала Рен почти с восхищением. – А давай ты сейчас выпьешь лекарство? Отварчик-то уже остыл… Гаян, приподними его!
После отвара мальчишка уснул. Дыхание постепенно выравнивалось.
– Жар спадает, – сообщила Рен, потрогав мокрый от испарины лоб, и укрыла пациента вторым одеялом.
Пес-демон благодарно взвизгнул, виляя хвостом.
Костер зачах и едва теплился, его скупо подкармливали ветками. Усыпанное звездным серебром небо, оглушительный стрекот ночных насекомых. Над далеким озером извивались и белесо мерцали соляницы, но их еле разглядишь, поэтому и впечатления никакого.
– Как тебя зовут? – поинтересовалась Рен.
– Всяко кличут – и чокнутым, и безумным, и бешеным, и чтоб-ему-было-пусто… Кому как взбредет, тот так и обругает.
– Внушительные у тебя рекомендации. А имя свое назвать можешь?
– Забыл… Честно-честно, забыл. И он тоже забыл, как меня звать, хотя было у меня когда-то имя, точно ведь было… А как он потерялся, ум за разум заехал, и ничего доброго не осталось. Вы меня не гоните, вы меня ото всех спрячьте, чтоб я вместе с вами, при хозяине, только не на виду… Этак можно?
– Как же тебя спрячешь, такую орясину?
Высказывание было риторическое, однако пес-демон воспринял его, как руководство к действию: раз – и съежился. Гаян решил, что ему уже мерещится с усталости, но нет, псина и в самом деле уменьшилась до размеров комнатной собачки. Мохнатый комок, который можно посадить на вышитую подушку или к себе на колени, в самый раз поместится.
– А такого меня легче спрятать? – даже голос стал тоньше.
– Да! – согласилась Рен. – А звать тебя будем Пушок, пока свое настоящее имя не вспомнишь, согласен? Иди-ка сюда, я у тебя репьи выберу. Раз ты теперь Пушок, ты должен соответствовать…
Утром юный путешественник очнулся. Ему дали выпить остатки отвара, накормили похлебкой из сушеного мяса и только после этого приступили к расспросам.
Звали его Рис. Просто Рис, без родовых имен. И он не был учеником мага. Да, кое-что из этой области знает, потому что проучился три года в эонхийской Школе, но его оттуда выставили ввиду отсутствия силы. Нет, он не сам по себе, ходит в подмастерьях у господина Тибора. Тот где-то здесь, в Ибдаре, и Рис должен поскорее его разыскать. Какое ремесло? Ну, можно сказать, они вроде бойцов, могли бы что-нибудь охранять…
– Охотники за головой Гонбера? – понимающе усмехнулась Рен.
Темные глаза испуганно блеснули из-под длинной нечесаной челки. После заминки мальчишка спросил:
– Откуда вы знаете?
– Ты вчера проболтался, когда в первый раз приходил в себя. Не пугайся, мы заодно. И Живодера я, кстати, уже убивала, не далее как несколько дней тому назад, с удовольствием поделюсь опытом. А этот откуда взялся? – она кивнула на Пушка.
– Попался по дороге и согласился меня подвезти. Он теперь моя собака. У него был хозяин, который потерялся, маг или шаман, и я похож на его хозяина, поэтому он сразу ко мне пристал. Госпожа Ренарна, вы что-нибудь знаете о городе Танцующих Огней?
– В первый раз слышу. Что за город такой?
– Где-то в заморских королевствах, – на этот раз глаза цвета пряной тропической ночи блеснули тоскливо, словно темные озера в ненастную погоду. – Наверное, я оттуда родом, потому что все это мне часто снится. Там повсюду дома, похожие на сонные хоромины, много волшебных зеркал и летающие кареты, а после наступления темноты в городе зажигают разноцветные фонари, которые ярче луны, одни висят на месте, другие танцуют над улицами… Вы тоже были в этих снах.
– Я о таком месте никогда не слышала и в заморских королевствах не бывала. Вот что, пока не нашелся твой Тибор, оставайся с нами, хорошо?
Рис благодарно улыбнулся и кивнул.
Одного они не учли: уменьшившийся в размерах Пушок на своих коротких лапках не поспевал за лошадьми, а когда ему предложили снова вырасти, наотрез отказался – прогонят его тогда из летних земель, не пожалеют, взашей прогонят, еще и взбучку зададут, и опять разлучат с хозяином. И летать ему сейчас по той же причине нельзя. Покамест он здесь, он должен быть обыкновенной собакой, тогда его не заметят, и все обойдется.
– Если б у нас была корзина, чтоб тебя туда посадить… – в раздумье произнесла Рен. – Гаян, ты ведь говорил, что на Ивархо подрабатывал плетением корзин. Осилишь?
– Нужны подходящие прутья.
– Смотри, по-моему, ибдарийцы используют вон тот кустарник!
Прутья нашлись, и на очередном привале Гаян не покладая рук плел корзинку для приблудного пса-демона.

Глава 7
На краю Подлунной пустыни

Убить работорговца – доброе дело. Если боги и впрямь ведут счет дурным и праведным поступкам смертных, за Сей-Инлунаха и Сей-Вабусарха Тибору должно проститься по дюжине других смертей. Впрочем, не верил он в то, что небожители Сонхи и впрямь занимаются такими подсчетами. А если кто-то и занимается – это его личная прихоть, не оказывающая на мироустройство заметного влияния. Разве что Неподкупный Судья Когг настигнет и покарает злодея или Кадах Радеющий вознаградит подвернувшегося добротворца, но это капли в море. И все же, пусть справедливость – утешительный вымысел, расправа с двумя работорговцами оставила в душе у Тибора чувство удовлетворения, как будто на совесть вскопал огород или починил крышу.
После кончины Сей-Инлунаха и Сей-Вабусарха ему достались Хилати, Варфа и Закиль, каждая на свой лад прелесть. У Тибора давно уже не было женщины. Лучистые темные глаза несуществующей Лауты сеххи Натиби держали его и затягивали, словно пара колдовских водоворотов, но теперь, когда напоминание о Лауте рядом не маячило, он освободился от наваждения и наверстал упущенное.
Расписная глюза плыла по пятнистой изумрудной Ибде на юго-запад. В зеленой воде сияли тысячи маленьких солнц и покачивались зубастые ящеры, похожие на притопленные плавучие островки. По берегам тихими шелестящими ратями стояли тростники, желтели щетинистые холмы, лепились глинобитные деревушки. Над древесными кронами, опутанными гирляндами белых и пестрых цветов, покачивались на длинных шеях не то змеиные, не то оленьи головки, объедающие листву с верхушек. Птиц было столько, что в глазах рябило.
Оррада замаячила впереди кучей заплесневелых черепков. Ей было больше трех тысяч лет, и в течение последней тысячи она пребывала в упадке, так и не поднявшись после того, как на нее налетел разъяренный Пес Зимней Бури, беззаконно покинувший свои снежные пределы. При других обстоятельствах Унбарх смог бы отстроить и возродить свою столицу, но ему было не до того. Ему и поныне не до того. Желающих спросить с него за десять веков прозябания и без Дохрау найдется тьма-тьмущая.
Остатки древних дворцов и храмов обросли, точно птичьими гнездами, неряшливыми поздними постройками. Меж сохранившихся с легендарной поры колонн в три обхвата втиснулись благоухающие пряной южной кухней харчевни и истекающие дурманными дымками притоны. Под строгими каменными арками сохло на веревках застиранное тряпье, болтались вяленые рыбины и связки пахучих подгнивших плодов. К колоссальным стенам с вырезанными поверху речениями Унбарха присоседились крытые тростником лачуги, чьи владельцы сэкономили таким образом на кирпичах для задних стенок своих жилищ. Грязный, опасный, разнузданный город, опьяняющий до тяжелого похмелья и невесть где забытых штанов.
Глюзу Тибор отпустил, а когда перевозчики заикнулись о плате, доходчиво объяснил, что цена – их никчемные жизни, сверх того ни гроша не будет. Сами нарвались. Откажись они везти похитителей, и Рис никуда бы не делся.
Хилати, Варфа и Закиль смиренно просили, чтобы «благороднейший избавитель и покровитель» помог им пристроиться в какой-нибудь из оррадийских «домов пяти наслаждений». Под «пятью наслаждениями» подразумевались танцы, пение, музицирование, искусные ласковые беседы и любовные утехи. Мол, их все равно бы продали в такое заведение, а теперь, благодаря доблестному господину Тибору, они смогут поступить туда по контракту, как вольные куртизанки. Хапли все это перевел, бесстыдно ухмыляясь и печально моргая.
На обратном пути из квартала пяти наслаждений они с толмачом наткнулись на орущую толпу, которая осаждала притон, забрасывая подобранной с земли дрянью охранников возле дверей, застигнутых на улице посетителей и случайных прохожих. Тибор схлопотал по физиономии гнилым корнеплодом. Из ломаных комментариев Хапли стало ясно, что это унбархопоклонники, протестующие против существования притона на том самом месте, где Унбарх когда-то разбирал споры между горожанами. Фундамент со ступеньками до сих пор сохранился, остальное налепили позже. Оскорбление святыни.
Чего только не сыщешь в этом городе…
В переулках, суетливо оплетающих устремленные в небеса толстые колонны, смешалось и забродило множество запахов: перезревшие фрукты, вкрадчивые одуряющие курения, навоз, крепко заваренная канфа, моча, жареная рыба, травяная прель, прогорклое масло, гниющие потроха, внезапно наплывающие волны тяжелых и приторных благовоний.
Из-за поворота сверкнул навстречу ошеломляющий зеркальный водопад, и Тибор увидел там себя, Хапли, скорчившихся под стеной нищих, крылатого каменного барана на грязной тумбе, побитого и покорябанного, словно его со всех сторон обгрызли каменные мыши, змеистую улочку, уводящую куда-то в тень, – и все это плыло в пыльном золотом мареве.
Сонная хоромина, нерукотворное диво из перламутра и нездешне золотящихся зеркал, которые даже кузнечным молотом не разобьешь. Возле начала изогнутой лестницы торчит столбик с вырезанной из дерева кошачьей фигуркой под ветхим двускатным навесом, у подножия перепревшей грудой навалены вялые цветы.
– Господин, туда не ходить, – всполошился Хапли. – Там не можно, там злая лифта и железная зверь, захожих людей губят, нехорошо делают!
Ему не хотелось потерять доброго господина, который обращается с ним, как с вольнонаемным слугой, и не экономит на харчах.
– Идем отсюда, – позвал Тибор.
Подумалось о Рисе, который мог бы, наверное, зайти в эту хоромину, похожую на драгоценную морскую раковину, во сто крат увеличенную, и как ни в чем не бывало выйти обратно, и на сердце потяжелело.
Что такое для него Рис? Привязываться к людям Тибор разучился тогда же, когда научился убивать. В двенадцатилетнем возрасте.
Его родителей унес Грибной мор, насланный кем-то из зарубежных врагов герцога Эонхийского. Выжившего Тибора забрала к себе Елеса, материна двоюродная сестра. Она была не намного его старше, но считалась старой девой – с заячьей губой, рябая, терпеливая, жалостно белобрысая. В деревне над ней смеялись, а Тибору это не нравилось, так он прошел свою первую боевую школу.
Елесу он любил. Вначале как старшую, взявшую его под крыло, а под конец ему так и лезли в глаза, будто смущающее разум сладкое наваждение, большие мягкие груди под серым платьем со шнуровкой, ловкие движения округлых рук, изгиб от талии к плавно очерченным выпуклостям, гипнотически переливающимся при ходьбе. Заячья губа, как и все остальное, что находилось выше подбородка, для распаленного мальчишки не имело значения. Да он и раньше смотрел на ее непригожее лицо сквозь ласковый туман своей привязанности. Еще два-три года, и он бы задрал ей юбку, а Елеса, наверное, и не стала бы сопротивляться, но все закончилось иначе. Они угодили в рабство.
Отправились на ярмарку в Орюс, на обратном пути уселись в повозку к разъезжему торговцу-галантерейщику – благообразному мужичку, который добродушно любезничал с Елесой, называл Тибора «молодым человеком» и предложил подвезти таких достойных людей задаром, лишь бы не путешествовать в одиночку. Двое деревенских простаков ничего дурного не заподозрили, а добрый попутчик опоил их и продал.
Покупатель жил в крепкой усадьбе на отшибе, держал там мастерскую: мешки, дерюжные рукавицы, матерчатые башмаки на кожаной подошве. Пошивом всех этих нужных вещей занимались невольники. Четыре женщины, считая Елесу, двое смирных стариков, теперь еще и подросток. Их держали в подполье на цепях: ржавое кольцо на лодыжке соединено со скобой, вбитой в стенку. Имея в виду, что скобы можно расшатать, в дополнение к кандалам каждому из пленников ломали ногу. В холодном помещении, озаренном масляными лампами, стояла страшная вонь от общей бадьи с деревянным стульчаком и отсыревшей крышкой. Кормили жидкой овощной похлебкой с сухарями: не поработаешь – не поешь.
За те полгода, что Тибор провел в заточении, умерли двое, женщина и старик. Вместо них никого не взяли: спрос на дерюжные изделия упал, и в новых рабочих руках нужды пока не было.
Хозяин, похожий на угрюмого сыча, суровая хозяйка ему под стать, кто-то еще – не важно, сколько их. Сцепив зубы, чтобы не ныть от боли в сломанной голени, слушая животные подвывания Елесы и апатичные утешения старожилов, Тибор решил, что рано ли поздно ли убьет всех, кто ходит наверху по скрипучим половицам.
К тому времени, как сломанная кость срослась и боль утихла, он умудрился перепилить ножом для резки подошв одно из звеньев своей цепи. Все равно с кривой ногой далеко не убежишь, а хозяева осерчают, увещевали его остальные. Мальчишка отмалчивался. Он собирался не бежать, а убивать, и после будь что будет.
Тибор набросился на хозяина, когда тот в очередной раз спустился сменить бадью. Ударил ножом в живот, сбил с ног и треснул, взвывшего, мордой о грязный стульчак, выбив напоследок зубы. Услышав шум, спустилась вниз хозяйка с плеткой. Ее он тоже несколько раз ударил ножом, но не учел, дурень, того, что раненая женщина начнет метаться и сшибет со стены лампу.
В подполье начался пожар, а он не мог освободить остальных: оковы замыкались ключом, который хозяева каждый раз с собой вниз не носили, только если возникала надобность посадить на цепь нового работника или вытащить труп. Женщины кричали, старик молился и всхлипывал. Стуча зубами и обливаясь липким, как кисель, по́том, Тибор принял решение: всех убить, чтобы не пришлось им гореть заживо. За волосы – и по горлу, враз рассекая главную кровеносную жилку. Он действовал так же быстро и отчаянно, как во время драк с деревенскими ребятами, дразнившими Елесу. С той лишь разницей, что в деревне он никого не убивал.
Потом полез по скрипучей лестнице наверх, надсадно кашляя. Думал при этом не о спасении от огня, а о том, что в доме есть кто-то еще, до кого нужно добраться.
Уже после, когда все было позади, он уревелся до соплей, вспоминая Елесу, Эльжу, Нануту и Урсела, торопливо зарезанных в горящем подполье, а тогда ошалевшего от первой крови мальчишку охватило ликование, похожее на жестоко лупящий ледяной ливень: наконец-то он может не плакать от бессильной злости, а убивать своих мучителей!
Еще трое. Хворая девочка на лежанке, его ровесница. Парень постарше, с виду более крепкий, чем Тибор, но не сумевший дать отпор сорвавшемуся с цепи малолетнему невольнику. Нездорового вида человек в затрапезной рубахе, то ли батрак, то ли бедный родственник, спешивший по коридору с ведром воды на запах горелого. Этих он порешил без колебаний: раз уж своих не сумел спасти, никто отсюда не уйдет живым.
От деревянной усадьбы остался обугленный остов – почернелые столбы и уползающие в небо скорбные дымки. Местность вокруг была глухая, разбойничья: ощетинившиеся хмурыми елками косогоры, хоронящаяся среди них дорога, с одной стороны окоем вздыбился замшелыми серыми складками, с другой рассыпалась вдалеке деревня, из которой никто не примчался тушить пожар.
В деревню Тибор не пошел. Его там или повесят, как убийцу, или снова посадят на цепь, как дармового работника. А может, там и нет людей, одни демоны из Хиалы, которым захотелось изведать человеческой жизни, хозяйничают в заброшенных домах, притворяясь крестьянами, коровами и собаками – словно ярмарочные фигляры, изображающие с глумливыми ужимками купцов и монахов, аристократов и подзаборных пьянчужек, кокеток и стражников-мздоимцев. Если угодишь в их игры, сперва заморочат, потом растерзают.
Он захромал в другую сторону. Решил добраться до Орюса, куда они ездили осенью на ярмарку, или до другого города, как повезет. И никому не говорить, где был, что случилось: злые духи съели память, такое порой случается, об этом все знают.
Дорога тащилась мимо глинистых склонов и темных ельников к туманным оплывшим горам. Тибор ночевал на хвойной подстилке, дрожа от холода, жевал корешки да сырые грибы. Лишь бы не околеть, он ведь еще не убил того приветливого галантерейщика, который продал их с Елесой в рабство.
Однажды из чащи донесся плач. Пошел посмотреть. Тролльчонок попал в жуткий капканище, рассчитанный не на простого зверя. Причем ушастую сизую бестолочь поймало не за ногу, а за руку: приметил, что под слоем палой хвои что-то спрятано, и наступать туда не стал, зато присел рядом и давай разгребать, интересно же. Тибор, впрочем, поступил не умнее, когда сорвался на его скулеж.
Цепь тяжелого капкана была захлестнута вокруг столетней ели и заперта ржавым амбарным замком.
– Дай слово, что меня не слопаешь, если я тебе помогу, – потребовал Тибор.
Он к этому времени ослаб, скверно сросшаяся голень распухла и болела. Ему нужен был товарищ. На слово он никому больше не верил, но решил рискнуть.
Замок удалось отомкнуть ножом, провозившись полдня. Потом они с Тахгры выбрались на дорогу и насадили капкан оставшимся сбоку зазором на торчащий из земли камень, с трудом раздвигая проржавевшие челюсти. Тибор треснул сверху по страшному механизму булыжником. Тролльчонок визжал от боли, но сумел это вытерпеть и кое-как вытащил руку, раздирая в кровь чешую.
До гор, где находилась троллья деревня, тащились несколько дней. Мимо старых еловых перелесков, обросших седыми космами лишайника, мимо опутанного паутиной скрипучего сухостоя, где жили пауки размером с голубей, мимо рыжих откосов с выпирающими корнями – те иногда начинали вздрагивать и шевелиться, но у тролльчонка был амулет, которого хватало, чтобы это  не пыталось их поймать. Объяснялись возгласами и жестами. Позже Тибор узнал, что Тахгры погнал вниз зуд прирожденного путешественника: взрослые кочуют по всему свету и приносят из странствий разные интересные вещи, а он должен сидеть вместе с сестрами, матерями и бабками? Раз его не берут, он пойдет бродяжить в одиночку, тогда и увидят, мал он еще или нет!
Тибор был, наверное, единственным человеком, побывавшим у троллей в женской деревне, куда не только чужакам – даже троллям мужского пола, вышедшим из нежного возраста, путь заказан. В ту пору мужское стойбище пустовало, все ушли в кочевье.
Морщинистая ведьма с дряблыми ушами-крылышками, словно сделанными из мятого серого шелка и в придачу украшенными дюжиной сережек из потемневшего серебра, дала Тибору выпить что-то солоновато-горькое, оглушающее, а после, завернув штанину, ощупала искалеченную голень – и сперва он услышал хруст, а через миг заорал от боли. Перед тем как провалиться в солоно-горький омут, успел подумать: «Предательство…»
После оказалось, что это было не предательство, а жест доброй воли: старуха сломала ему кривую кость, чтобы срастить заново, как надо . Она родилась еще до того, как Страж Мира обернулся камышовым котом, и о врачевании знала больше, чем иной знаменитый лекарь, хоть и не покидала своих гор, как это заведено у троллей-женщин.
Тибор ушел оттуда выздоровевшим, окрепшим, с амулетами и оружием, с переметной сумой, набитой вкусной снедью, с тяжелой горстью серебряных и медных монет в кармане. Вот только идти ему было некуда. Возвращаться в родную деревню не тянуло – не к кому, незачем. Ему было всего-то тринадцать лет, но душа уже успела стать безрадостной и черствой, как забытая горбушка хлеба, а в черных волосах появилась густая проседь. До Орюса добрался пешком, ни с кем не связываясь, а в городе, после бесцельного блуждания по улицам, завернул в храм Акетиса.
Он не собирался обращаться с вопросами к богу смерти и круговорота. Он в ту пору просто не сумел бы эти вопросы сформулировать. Один из жрецов сам подошел к нему, позвал во внутренний предел, завел разговор. Тибор был настороже, отвечал коротко и уклончиво, но этому жрецу, как он понял позже, и не требовались ответы вслух.
Ему предложили остаться работником при храмовом хозяйстве, за кров и кусок хлеба. Он согласился. Вскоре его отослали в монастырь Сорионхо, якобы для услужения при поехавшем туда священнике, а на самом деле в ученье. В Сорионхо готовили храмовых убийц, чьи услуги можно купить, обратившись к жрецам Акетиса.
Опять неволя, и отсюда не убежишь. Впрочем, Тибор не помышлял о побеге. Жестокая муштра в монастыре казалась раем земным по сравнению с тем подпольем. Еще и кормили досыта. Вдобавок наставники говорили, что в ремесле убийцы нет ничего дурного: смерть – это уход на ту сторону, чтобы после вернуться обратно в новом рождении; это всего лишь очередная перемена, а перемены не обязательно ведут к худшему; неизвестно, что ожидало бы в дальнейшем человека, чью жизнь ты прерываешь, и вполне может оказаться, что тем самым ты спасаешь его от более страшной доли. Душа Тибора, раненная тем, что он сотворил с Елесой, Эльжей, Нанутой и Урселом… ну, и с хозяйской больной девчонкой, остальные не в счет, остальные получили свое… цеплялась за эти наставления, даже когда он волчонком глядел на тех, кто вновь загнал его в ловушку.
В Сорионхо Тибор провел шесть лет, понемногу привык, стал примерным учеником и уже готовился к последним экзаменам, когда на монастырь напал герцог Эонхийский, что-то не поделивший с верховными жрецами бога смерти. То ли те не хотели отдавать ему какой-то древний меч, то ли убили не того человека, то ли все это вместе – так и не удалось выяснить подробности ни тогда, ни после. Монахи велели ученикам бежать через потайной ход и добираться до храма в Ливде, столице Йефта, а сами приняли бой. Монастырь пал, беглецов настигли, но троим-четверым самым отчаянным удалось прорваться, в том числе Тибору.
Ему тогда было без малого двадцать. В Йефт он не пошел, вместо этого отправился искать своего галантерейщика. Герцог в ту пору преследовал слуг Акетиса по всей Ругарде, но Тибор посвящения принять не успел, татуировками и магическими знаками отмечен не был, поэтому сыскарей мог не опасаться. Рослый и ловкий парень, наученный убивать любым оружием, а также без оного, в придачу образованный – в Сорионхо отроков знакомили с географией, историей, философией, изящной словесностью, основами врачевания, не говоря о письме и счете. Ему нужен был заработок, и он решил заняться тем, что умел делать лучше всего. Зря, что ли, потратил эти шесть лет? Нет, он приобрел профессию… которая не хуже любой другой, остановимся на этом.
Добренького галантерейщика Тибор выследил и, поиграв в кошки-мышки, прикончил. Потом подался в столицу, разыскал там трактирщика Гужду, двоюродного дядю по отцовской линии, через него вышел на своих первых заказчиков. Со жрецами решил больше не связываться. Время от времени делал щедрые подношения тому или другому храму Акетиса – расплата за учебу, он не хотел ходить в должниках ни у людей, ни у богов. Если храмовые служители пытались вызвать его на откровенность, мог тянуть до бесконечности что-нибудь вежливое и малосодержательное, пока собеседникам не надоедало.
Ему приходилось и путешествовать по Ругарде, и бывать в сопредельных странах. Однажды встретил банду троллей, один из которых бросился к нему с радостным ревом: «Тибор!» Это оказался Тахгры, тот самый, из капкана. Уже достаточно большой, чтобы его забрали из женской деревни и взяли в кочевье. С троллями Тибор сдружился, а позже еще и побратался, даже их язык понемногу выучил. Ему нравилось скитаться по свету в их компании. Зато людей он к себе не подпускал, люди слабы и ненадежны, привяжешься к человеку, а потом придется его добивать… Лучше жить без человеческих привязанностей.
Постепенно Тибор создал себе недурную репутацию, и лет семь-восемь тому назад ему впервые перепал заказ от ее высочества Лормы. Платила она хорошо и была очень красива, но эта красота оставляла его холодным, как вымороженные на полтора локтя вглубь лишайниковые равнины на севере Малны и Вазебры. Принцесса не будила в нем никаких эмоций, кроме единственного раза, когда заметила: «Гонбера невозможно не полюбить. Если посмотреть на него непредвзято, он хрупкий и трогательный, душевно одаренный… А когда он убивает, он близок людям вашего ремесла, не правда ли?»
Что касается двух первых посылок – бесы с тобой, Лорма, но от последней фразы ему сделалось тошно. Не «близок». Он, Тибор, всего лишь отправляет своих клиентов на ту сторону – короткая боль, и ты уже в Хиале, а Гонбер, сосредоточенно потрошащий живых людей, больше похож на семейку дерюжников, которые держали в подполье рабов и кормились за счет их мучений.
Возражать ее высочеству Тибор не стал. Промолчал, ибо сказанное к текущему делу не относилось.
Тоска, потихоньку точившая его душу, с тех пор обнаглела и перестала таиться. Если бы он смог убить «хрупкого и трогательного» Гонбера… Но это непросто, неудачных попыток не счесть.
А тут еще последний заказ от Лормы. Теперь-то Тибор с угрюмым чувством сознавал, что с самого начала увяз в самообмане. Увидев Риса, он сразу понял, что этого  убивать не станет. Понимание пряталось в тайниках души, примерно там же, где обитала давняя тоска. Наваждение? Но ведь шаман определил, что чар на нем нет, да и колдовать Рис не умеет.
И если сейчас, очутившись без Риса в Орраде, он должен радоваться освобождению, то кто бы еще подсказал, от чего он освободился?

Путешествие по зыбким тропам Хиалы. Из мутной слоеной хмари вздымаются деревья – или то, что выглядит, как деревья, – на серых ветвях висят гроздями потерянные души, не знающие, куда им податься. Иногда в клубящейся мгле мелькают демоны, то крохотные, словно насекомые, то громадные – ноздря, как замшелая черная пещера, покрытый рябью блестящий глаз величиной с озеро.
Что бы там ни маячило, ни звало из-за кромок тропы, Венуста держала защиту и шла вперед. Одна. Тривигис все еще был слишком плох для путешествия на юг, а Сигизморий, вначале собиравшийся с ней за компанию, срочно отбыл на северо-запад Вазебры, где вылезла из глухомани какая-то опасная нежить. Умчался туда со всеми своими снаппами, отожравшимися на соседской дармовщине.
Светящаяся, как зеркало в воде, арка – переход на эту сторону . С небес хлынуло солнце, и Венуста зажмурилась.
Вокруг Врат Хиалы было безлюдно, лишь на зеленой реке виднелось несколько рыбацких лодок. Груды трупов исчезли, по вытоптанной земле чернели пятна кострищ. Пахло гниющей на солнцепеке тиной и гарью. Возле закопченной грязно-желтой стены Апшана печально корежились остатки погорелых домишек, но кое-где уже суетились костлявые смуглые работники – растаскивали завалы, месили в ямах глину на кирпичи.
Чужеземную волшебницу в Апшан не пустили, но она кое-как объяснилась на ломаном ибдарийском с начальником стражи, и тот, взяв золотую монету, послал мальчишку отнести письмо княжескому магу. Приготовившись к долгому ожиданию, Венуста извлекла из своей зачарованной кладовой стеганую подстилку, зонтик и бутыль с подслащенной водой. Это наглядное доказательство ее могущества заставило местных держаться на расстоянии от одинокой красивой женщины, с ведьмами шутки плохи.
Принесли в богато разукрашенном паланкине первого мага Апшана, хрупкого старика с бородой, заплетенной в косицу, и пронзительными яркими глазами – словно луч света отражается в черном стекле. Он угостил коллегу чаем драгоценного сорта, с интересом выслушал последние новости, наговорил Венусте комплиментов, сравнивая ее с «волшебной вишней, чьи ветви вместо плодов отягощены изысканнейшим жемчугом», и под конец признался, что о Созидающем, остановившем герцога Эонхийского, ему ничего не ведомо. В Апшане есть все сокровища мира, но Созидающих нет. Это был кто-то пришлый, и он таился, не открывая свою истинную суть, среди постояльцев гостиниц за стеной княжества.
После церемонного прощания чародейка наняла лодку и отправилась искать остальных. Лиузама с Айваром скоро нашлись на одном из цветущих островов посреди Ибды. Хоть в этом повезло… Не обошлось без неприятностей: оказалось, что деревянный амулет Кевриса в суматохе потерялся. Лиум думала, что он у Венусты, а та считала, что он у Лиум.
– И как же мы нынче найдем Кеви, как я теперь-то самое главное для него сделаю… – запричитала Лиузама.
– Может быть, Рен удалось что-нибудь узнать, – сухо отозвалась Венуста, сгорая от досады.
Когда теряется нужная вещь, которую следует беречь как зеницу ока – это мерзость невообразимая, ибо частное проявление Хаоса. То, чего она терпеть не могла. Наверняка амулет выронили в спешке на постоялом дворе, и деревянная вещица, естественно, сгорела. За всем не уследишь, сколько ни старайся, и если кого-нибудь интересует мнение Венусты, сие есть подлость и мерзость.
Осталось выяснить, где сейчас Рен с Гаяном. Это недолго, она специально на такой случай закляла парный талисман – одна половинка у нее, вторая у подруги, но из-за неувязки с амулетом Кевриса ее терзало до того жгучее раздражение, что она не смогла определить направление с первого раза.

«Созданы друг для друга» – так обычно говорят о влюбленных или супружеских парах. Иногда это звучит слащаво и претенциозно, иногда в самую точку: иначе не скажешь.
К Ренарне и Рису это выражение подходило на все сто. Они с первого же дня потянулись навстречу друг другу, захлестнулись, переплелись, как будто росли из одного корня.
Пушок, как это ни странно, нисколько не ревновал, хотя всем известно, что демоны ревнивы. То ли чокнутый волшебный пес был неправильным демоном, то ли вовсе не был, но он бурно радовался тому, что его хозяина любят, и от избытка радости готов был на задних лапках перед Рен танцевать.
А Гаяна это задевало за живое. Они с Ренарной никогда не были так близки. И ладно бы это вспышка животной страсти к подвернувшейся привлекательной особи мужского пола, такое за ней время от времени водилось. Нет ведь, совсем не то… Худющий большеглазый подросток с копной нечесаных волос абсолютно не в ее вкусе. Рис, в свою очередь, тоже не походил на ошалевшего от первой любви юнца, для которого главное – поскорее овладеть дамой, а дальше хоть луна с небес упади.
Их души словно прорастали навстречу друг другу сквозь телесные оболочки, и было, в общем-то, не важно, переспят они или нет. Можно подумать, они и впрямь из одного города, из неведомого заокеанского королевства, и нежданно-негаданно встретились на чужбине, в страшной дали от дома. Но Гаян-то знал, что Рен родилась в Набужде и за океанами никогда не бывала – ни за Жемчужным, ни за Пурпурным, ни за Полуденным.
Их выгнали из одного и того же учебного заведения, по одной и той же причине, хотя и в разное время. Подобные вещи сближают, но не до такой же степени.
Не сказать, чтобы Гаян люто мучился от ревности, но рядом с ними он вдруг с неожиданной остротой ощутил свое одиночество. Впору самому над собой смеяться. Впрочем, ему было не смешно, а грустно и не по-взрослому завидно.
Устроившись в стороне, он с приглушенным щемящим чувством собственной непричастности слушал их разговор, долетавший обрывками. До заката еще далеко, спешить некуда. Сегодня наконец-то вышли к Ибде. Жилья не видно, стена тростника с растрепанными буро-фиолетовыми метелками, желтая песчаная отмель. Они искупались, выстирали одежду, напоили и вымыли лошадей и решили сделать передышку.
Разговор Рен и Риса ткался, как гобелен. О городе Танцующих Огней, который Рис видел во сне, о том, что такое вероятности и как угадать среди них ту, что тебе нужна, о сновидениях, о времени, о бесконечности… От их речей Гаян испытывал легкое головокружение, словно вошел в море и стоишь по горло в воде, и все вокруг сверкает бликами, качается, плывет, пытается тебя куда-то унести. Да, он этим двоим завидовал и в то же время думал: как хорошо, что хотя бы кто-то в мире Сонхи может сидеть рядышком и вести такие беседы. Пока это возможно, еще ничего не потеряно.
Потом они свернули на Гонбера. Рен уже во второй раз в подробностях рассказала, как убивала Живодера в той ибдарийской деревушке, а толку-то с ее стараний, если ни железо, ни огонь его не берут.
– Он выжил, – подтвердил Рис. – Я чувствую. Но я все-таки убью его с концом.
– Интересно, как?
– Надо, чтобы мне помогла одна чародейка из Ругарды, тогда получится. Та самая вероятность, которая ведет к победе. Жалко, что до меня это раньше не дошло. Не знаю, как ее зовут и как она выглядит… А Тибор, мой учитель, знает. Я был под искажающими чарами, и мы ее случайно встретили.
– Где сейчас твой Тибор, сможешь определить?
– Там, – Рис махнул рукой, показывая направление.
– Хм, как раз оттуда мы и пришли. Обратный бросок через эту унбархову сушь делать не будем, двинемся вдоль реки. Что пригорюнился?
– Я люблю вас.
– Я тебя тоже, – Рен обняла его за угловатые плечи. Толстая черная коса длиной в две трети локтя, перемотанная кожаным ремешком, и рядом неухоженная масса темных волос с отдельными выгоревшими прядями. – Киснуть-то с чего?
– Это ненадолго. Скоро нас унесет в разные стороны.
– Чему быть, тому быть. Может, когда-нибудь потом опять найдем друг друга, да пребудет с нами милость Двуликой Госпожи Вероятностей… Давай я стану тебе сестрой, а ты мне братом, хочешь?
– Назваными?
– Не просто. Побратаемся кровью, все будет по-настоящему. Выполним самый крутой обряд, какой я знаю, согласен?
– Ага.
Когда она взметнулась над травой и шагнула к сумкам, Гаян окликнул:
– Рен, так нельзя, это же мужской обряд!
– Можно, – Рен бросила на него из-под тигровой челки непримиримый, с усилившейся прозеленью, взгляд.
– Нам можно, – оглянувшись, добавил Рис, и за прядями волос, занавесившими его узкое лицо, мелькнула улыбка.
Гаян не мог их остановить. Его доводов не слушали. Оставалось только наблюдать, как они цедят в небольшую медную чашу, покрытую болотной пленкой патины, снеговую воду из бурдюка, режут себе запястья одним и тем же ножом, смешивают кровь и потом по очереди глотают этот варварский коктейль, через каждый глоток передавая друг другу посудину, а выбравшийся из корзины Пушок носится кругами, словно без него тут никак не обойтись.
Подумалось, что любовниками они теперь, скорее всего, не станут, но эта мысль не утешила. Это, если разобраться, несущественная частность, особенно когда речь идет о Рен, которая за приставания может прибить на месте, а может, наоборот, без долгих прелюдий распустить завязки на шароварах, по настроению. И при этом, что удивительно, ничего лишнего не проникает к ней в душу – остается снаружи и стекает, словно грязная вода с бронзовой статуи. Все это ей без разницы, она живет другим. И Рис, кажется, связан с тем редкостным и неназываемым, чем она живет на самом деле. Тут бессмысленно ревновать, тут речь о том, что в тебе или есть, или отсутствует. Гаян не мог вместе с Лормой умиляться Гонберу Живодеру, не мог вместе с Фианой Элжено, своей ивархийской пассией, обожать театр, и пути неминуемо разошлись. И здесь то же самое. Внутренняя родина Риса и Ренарны манила его своим мерцанием, и все же он смотрел на нее издалека, через хребты, буераки, туманы. Даже не разберешь, что там такое, но хотелось верить, что когда-нибудь он увидит это вблизи.
– Теперь ты мой брат, – подмигнула мальчишке Рен.
– Сестрица хозяина! – Пушок, прекратив нарезать круги, подскочил и лизнул ей руку. – Не один теперь мой хозяин, старшая сестрица у него есть, всяко лучше, чем сплошная кошачья родня, а когда хозяин выздоровеет и вспомнит, как меня всамделе зовут, ко мне здравый ум вернется, и заживем мы, как встарь, и так хорошо будем жить-поживать, так моим братцам-паршивцам наваляем, соли на хвосты насыплем… У меня ведь тоже есть братцы, только о том и помышляют, как бы мне трепку задать! Ну, теперь-то, при хозяине, поглядим, кто кому задаст трепку… Тш-ш-ш, не надо про них, а то еще кто услышит, собака лает – ветер носит, повсюду носит, а я уже замолчал…
И он опять нырнул в сплетенную Гаяном корзину.
– У меня раньше не было братьев, только две старших сестры, – сообщила Рен, задумчиво вертя мокрую изнутри чашу. – Обе вышли замуж, Лиланха в Набужде, Анцела в Опанде. Вроде бы у меня должна быть куча племянников. Никогда не бывала у них в гостях – подозреваю, что на порог не пустят. Еще мне однажды нагадали, что я стану сестрой бога. Знаешь, так называют покалеченных монашек Семанха Безногого. Лучше сразу в Хиалу, чем жить, как они.
– Я не отдам свою сестру никакому Семанху, – блеснув темными глазищами, заявил Рис. – Просто отвергните эту вероятность, безоговорочно и абсолютно.
– Давай-ка на «ты», братец, – потребовала Рен. – Зря мы, что ли, кровь пили?
– Мой хозяин круче Семанха! – гордо тявкнул из корзины Пушок.
Гаян, которому стало весьма не по себе, поскорее сотворил отводящий знак. С облегчением заметил, что Ренарна и мальчишка последовали его примеру. Незачем обижать Безногого бога, даже если не хочешь ему служить. С сумасшедшей собаки какой спрос, а люди – другое дело.
– Больше не надо так говорить, ладно? – дружелюбным тоном попросил Рис.
– Как велишь, хозяин.
С той стороны, откуда они приехали, небо наливалось оранжевым золотом, тянулись длинные пальцы теней от молочайных деревьев. Гаян волосками на коже ощущал близость перемен.

Оррада, некогда благочестивый град Унбарха, смахивала на обмелевший закисший пруд вблизи родной деревни Тибора. В вонючей воде, скрытой под вуалью ряски, летом кишели пиявки, улитки, тритоны, странного вида мелюзга, которую, несмотря на малые размеры, было боязно брать в руки. Считалось, что пруд порчен колдовством, но деревенская ребятня все равно бегала туда с самодельными сачками – страшновато и интересно, так и манит, как все запретное.
Те забытые ощущения всколыхнулись, когда Тибор погрузился в трясину мутной, загадочной и опасной Оррады. Его здесь не знали, и он позволил себе двухдневный загул. Словил кишечную заразу, от которой спас только отвар янтарного корня и полевого желчевика, горький до судорог. Обнаружил, что люди и демоны в этом клятом городе охотно меняются местами, и в первый момент не всегда определишь, с кем имеешь дело.
Однажды его окликнула с порога девушка на одной из бессчетных узких улочек. Ее лачуга не отличалась от соседних: побуревшая тростниковая крыша, в оконных проемах грязные занавески с нашитыми вкривь и вкось птичьими перьями – должно быть, обереги, стены в засохших корках плесени, которая повсюду расползается в сезон дождей, а под палящим солнцем спекается в белесый панцирь. Тибор читал, что во времена Унбарха тех горожан, кто проявлял леность и не чистил стены своих жилищ, подвергали позорному наказанию на площадях.
Босая тоненькая девушка в рваных шароварах и цветастом платье до колен была не первой из тех, кто пытался привлечь внимание хорошо одетого чужестранца, но мимо этой Тибор пройти не смог. Чересчур бледная для ибдарийки кожа, узкое личико, слегка впалые щеки и большие темные глаза – последнее тут не редкость, но в сочетании со всем остальным заставило его замедлить шаги и прилипнуть к ней взглядом. По спине поползли щекочущие мурашки.
Она что-то пропела по-своему, приглашающее улыбаясь. Тибор и сопровождавший его Хапли следом за ней вошли в дом. Несвежие потемки, битая утварь, вонь. Пахло скорее разлагающейся мертвечиной, чем неряшливым человеческим жильем. Этот неуместный запах заставил Тибора насторожиться и податься назад, а лицо повернувшейся к нему шлюхи еще больше побелело, окостенело, яркие цветы на платье ожили, выпустили трепещущие отростки, изо рта полез чешуйчатый язык, похожий на мокрую змею.
Одурь, наведенная гримасами и гамом жаркого чужого города, мигом слетела с Тибора. Он отпрянул, выхватил из удобно вшитого потайного кармана нож – не тот, что для людей, а изготовленный из драконьей кости и заклятый Мунсырехом, с рунами на клинке – и сперва отсек длинный змеящийся язык, потом одним быстрым росчерком вывел в воздухе между собой и демоницей винбтаргх  – знак прозрения. Серебристый символ вспыхнул всего на миг, чтобы тут же угаснуть. Тибор успел сквозь него увидеть багровое сердце атакующей твари. Ниже пояса, во чреве – туда и ударил. В последний момент его руку оплели радужные отростки разбросанных по платью цветов, кисть начала неметь, но после того как противница с хрипом осела на пыльные циновки, щупальца разжались и снова превратились в набивной рисунок на замызганном ситце.
Хапли сидел на полу и визжал без остановки, сипло и негромко. Тибор испугался, что нет у него больше толмача, незаменимый помощник рехнулся от ужаса, но когда вздернул его за шиворот и влепил пощечину, тот пришел в себя.
– Демон это, господин, – обморочно промямлил Хапли. – Женщиной притворился, нас обманул, нехорошо сделал…
Сбежавшая улыбка вернулась на его несчастное лицо часа через полтора, а занемелая рука Тибора обрела прежнюю чувствительность только на следующий день. И долго тлела глупая досада: ну почему она оказалась ненастоящей… Если б он только успел ее отыметь… Впрочем, он понимал, что упырица, видимо, уловила, на чем его можно поймать, и всего-навсего подстроилась под его желания, для другого прохожего она приняла бы иной облик.
Потом случилось наоборот, на них напали в сумерках двое умельцев, смастеривших себе из ящеровой кожи и конского волоса маски демонов, перемазанные кровью для пущего правдоподобия. Тибор напрасно потратил время на рисование винбтаргха , схватившись первым делом за костяной нож, но после, увидев, с кем на этот раз столкнула его нелегкая, в считаные секунды одному из грабителей вонзил заклятое оружие в глазницу, второму голыми руками сломал хребет.
– Люди это, господин, – прокомментировал происшествие Хапли, с испуганной улыбкой наблюдая, как он вытирает отполированный тускло-белый клинок о тунику затихшего лицедея. – Демонами притворились, нас обманули, нехорошо сделали!
Из сплетен, собранных толмачом по харчевням и постоялым дворам, Тибор узнал, что герцог и Лорма со своим войском добрались до Заффаги, нищей страны в преддверии Подлунной пустыни, и пока не двигаются дальше. Логично. Если они отправились к Унбарху, сперва надо навести мосты. Палач Стража Сонхийского хоть и загнан в свою подземную цитадель, хоть и не смеет ее покинуть, опасаясь главным образом мести Псов Бурь, в то же время вполне успешно держит оборону от желающих поквитаться. Все ж таки древний маг, один из сильнейших. Просто так дойти до его убежища нельзя – не дойдешь. Особенно если вспомнить, что герцог Эонхийский был когда-то его учеником, постиг многие тайны и вероломно сбежал обратно в Ругарду. Вряд ли Унбарх его простил. Бегство способных учеников – это, должно быть, больное место Унбарха! Поэтому вначале дипломатическая переписка, а потом уже непосредственно визит.
Мысль, не схвачен ли Рис прислужниками Лормы, появилась как одно из предположений, потом все чаще и чаще лезла в голову, а под конец и вовсе не давала Тибору покоя. Но спешить некуда: во-первых, пока шаман не поправился, все равно ничего не узнаешь, во-вторых, если эта догадка верна, Риса уже нет среди живых – Лорме ведь нужно, чтобы он сгинул.
Мунсырех дни и ночи напролет спал в комнате с плотно занавешенными окнами, просыпаясь только для того, чтобы выпить порцию загодя наваренного зелья. Тролли дежурили возле него по двое, остальные слонялись по городу, беря пример с Тибора.
Шаман вышел из спячки на исходе невесть какого дня и сразу потребовал побольше еды. Тибор в это время бродил по Орраде вместе с Хапли, а вернувшись на постоялый двор, с порога услышал низкий рокочущий голос Мунсыреха.
Мелькнула дурацкая мысль: теперь все будет в порядке. Хотя разве в Сонхи что-то бывает в порядке? Он ведь прекрасно знал, что нет.
– Тибор, я ворожил на Риса, – не дожидаясь вопросов, сообщил шаман. – Он живой, в той стороне, где всходит солнце. Что скажешь, пойдем его искать?
– Пойдем, – решил Тибор, воспрянув, хотя чему тут радоваться – возвращению в западню? У него был выбор, искать Риса или нет, и он, как зачарованный, сразу сказал «да», хотя кто его заставлял?
Отправились на другое утро. Тибор купил на базаре пару недурных лошадок себе и Хапли, Мунсырех призвал своего скакуна, остальная команда – на четырех, с навьюченными на спины мешками. При выезде из города от их кавалькады все шарахались. Ибда петляла, они рванули напрямую, срезая путь, но не уходя далеко от воды. Что касается поиска, тут шаманы-тролли умеют такое, что не каждому магу человеческой расы по плечу. Мунсырех ворожил утром, в полдень и вечером, корректируя направление.
Очередной обеденный привал среди мясистых зеленых страшилищ, которые в этих краях считаются деревьями, неподалеку от кучи громадных изжелта-белых костей, обглоданных Забагдой, вылизанных ветрами и дождями, облитых солнечной глазурью, до того старых, что их уже и останками не назовешь – просто часть пейзажа, постепенно, на черепаший шажок в год, уходящая в землю.
Тролли еще не успели приступить к походной трапезе, когда их уши, похожие на крылья летучих мышей, увешанные блестящими и бренчащими сережками, чутко навострились.
– Мясо! – обрадованно выпалил один из младших. – К нам скачет!
Скоро и Тибор услышал пока еще отдаленный шум.
– Три лошади, три быка или три козы, – навскидку определил Онгтарб. – Свежая еда, это хорошо.
– А что, если это три всадника? – хмыкнул Тибор.
К огорчению остальных, он попал в точку: всадники. Заметили троллей, но назад не повернули, направились прямо к ним.
– Стоять! – рявкнул Мунсырех, когда молодые уже готовы были сорваться с места. – Охоты не будет. Там Рис. Он тоже искал нас и шел навстречу.
Рис издали что-то кричал, размахивая тряпкой, чтобы не вздумали нападать. К седлу его низкорослой ибдарийской лошадки была приторочена большая корзина, из которой выглядывала собака. Он, что ли, щенком обзавелся?
«Будет у нас теперь два щенка, – с угрюмой ухмылкой подумал Тибор. – Та еще радость».
Двое его спутников сидели на ругардийских племенных лошадях. Загорелые и темноволосые, но не из местных. Статная женщина с тигровой челкой, в мужской одежде, с мечом за спиной. Тибор видел ее около Апшана и еще до этого немало всякого о ней слышал. А мужчина рядом – ее слуга, немой кажлык.
– Желаем здравствовать, господа тролли и господин Тибор, – произнес на безупречном ругардийском немой кажлык, натянув поводья.
– И вам того же, – прогудел в ответ Мунсырех, на фоне груды тысячелетних костей похожий на пузатого чешуйчатого идола.
Тибор заметил, что его взгляд из-под полуприкрытых век прикован не к Рису, не к знаменитой воительнице и не к ее приятелю, который, очевидно, вовсе не был немым кажлыком, а к корзине с вислоухой собачкой.
Все трое спешились. Рис подошел, готовый улыбнуться, но недобрый взгляд Тибора прихлопнул эту улыбку, словно удар ладони присевшую на подоконник бабочку.
– Какого беса ты потащился на глюзу с покойными работорговцами?
– Ну, они попросили помочь… Я не понял сразу, кто это… А они, что ли, уже покойные?
Не будь рядом толпы свидетелей, Тибор бы его попросту выпорол. Но балбесы-тролли засмеют – это раз, и вдобавок, если на глазах у женщины, парень сгорит со стыда – это два. Не стоит. Отвесил в треть силы оплеуху, все не так унизительно.
Злобное рычание, сбоку метнулось что-то белое, стремительное, зубастое. Он успел уклониться, наотмашь хлестнул по морде.
– Пушок, стой! – крикнул Рис. – Не надо!
Какой там, к Тейзургу, щенок – настоящий бойцовый пес, хоть и выглядит, как салонное недоразумение. Мальчишка поймал его, сгреб и прижал к себе, не пуская. Короткие лапки потешно молотили воздух, глаза свирепо горели.
– Нельзя, Пушок, это мой учитель! Я сам виноват, наделал глупостей. Не кидайся на него больше, ладно?
Кожа располосована, а чуть опоздай – клыки вспороли бы мякоть.
Пес возразил человеческим голосом, это отвлекло Тибора от изучения царапин:
– Если не велишь – не буду кидаться, а зачем тебе учитель, который дерется? Зачем он дерется-то, а? У тебя уже был один негодящий учитель, и ты в тот раз потерялся, а теперь еще этот тебя хлобыстнул, куда это годится, хозяин, я же говорю, где лето – ума нету, и чего нам тут делать, глянь вокруг, никакой красоты, сплошное лето, и еще всякий дерется! Ты хозяин, а он кто такой?
– Пушок, Тибору можно меня бить. Я у него учусь, это очень важно. Помолчи, пожалуйста, ладно?
– Гы, говорящая собака! – восторженно осклабился один из младших троллей.
Остальные тоже заулыбались до ушей, что с них взять.
Шаман молча покачал головой, подошел и накрыл своей заскорузлой ладонью руку Тибора, останавливая кровь.
– Надо найти ту волшебницу, про которую вы говорили, что я за ней ухаживал, когда был под чарами, – не выпуская свою шальную псину, сказал мальчишка. – Если она будет с нами, все получится. Она мне поможет, хотя не знаю, как.
– Это Венуста Лурлемот, известная в Эонхо чародейка, – процедил Тибор. – Как я слышал, она не занимается боевой магией. Посади собаку на привязь.
– Точнее, все она может, но не любит, – непринужденно вступила в разговор женщина с тигровой челкой. – Венуста сама нас найдет. Мы под Апшаном были вместе, она ушла оттуда Вратами Хиалы, но скоро должна вернуться, если уже не вернулась. Дело у нас там было свое, мы разыскиваем пропавшего родственника нашей заказчицы, Морской Госпожи. Боюсь, что в той мясорубке парень сгинул.
Белый стервец по кличке Пушок грустно тявкнул:
– Жалко, если кто-то теряется… Хозяин мой вот тоже потерялся, давнехонько это было, не помню когда, а я его ждал-ждал, искал-искал, плакал и выл, только нынче нашел!
– Не надо Пушка на привязь, – попросил Рис. – Он не будет ни на кого кидаться, я за него ручаюсь. Пушок, понял? Чтоб никого здесь больше не трогал!
Мунсырех, искоса взглянув на Тибора, шевельнул толстыми сизыми пальцами в условном жесте: соглашайся.
– Ладно, – сдался Тибор. – Но учти, еще раз цапнет – зашибу.
Царапины жгло, зато кровь больше не капала.
– Чашу мира выпьем, – окинув гостей долгим задумчивым взглядом, произнес шаман. – Сдается мне, дальше нам по пути. На тебе, госпожа, кровь Гонбера.
– Точно, – усмехнувшись, подтвердила Ренарна. – Я его убила основательно и добросовестно, после чего ошметки начали сползаться, срастаться и оживать.
– Это интересно, расскажите подробнее, – суховато предложил Тибор.
Она не заносилась и не выглядела стервозной мужененавистницей, но все же вызывала у него неприязнь, скорее инстинктивную, чем поддающуюся разумному обоснованию. Баба в штанах и с мечом – это неправильно. Баба не должна быть круче мужика. И ведь если бы те женщины, с которыми Тибор сидел на цепи в подполье у дерюжников, были вроде нее – всем скопом взбунтовались бы и разнесли это поганое логово на два счета, не пришлось бы тогда двенадцатилетнему сопляку резать своих из соображений милосердия. Он это понимал, а все равно не мог внутренне смириться с тем, что она такая, какая есть.
То, что придется взять их в долю, его не смущало: за успешную и окончательную расправу с Живодером по меньшей мере дюжина заинтересованных лиц, объявлявших о награде, отвалит столько, что все участники предприятия заживут по-королевски. Хватит на всех, не в этом дело. Но неужели эта женщина  окажется круче Тибора? Он усмехнулся, словно бы на шаг отступив и взглянув на себя со стороны. Как говорил давным-давно один из учивших его монахов, любое проявление ограниченности – забор на твоем пути к совершенству, он помнил эти слова, и все же мы такие, какие есть, и у каждого свои собственные заборы.
Чашу с крепко заваренным травяным напитком передавали по кругу. Солнце садилось, заливая молочайную равнину жидким золотом. Когда обряд завершился, шаман отозвал Тибора в сторону и тихонько посоветовал:
– Послушай старого тролля, не дразни белую собаку. Это не собака.
– Что за тварь?
– Не знаю, Тибор. Истинная суть этого существа спрятана под покровом глупой болтовни и сумасшедшей сумятицы, но это, однако, не демон из Хиалы, я проверил. Мне сдается, его ни одна привязь не удержит. Давай спросим у Риса, где он обзавелся таким спутником.
– Его надо расспросить не только об этом.
Лезущие из засохшей земли чудовищные зеленые пальцы, кучи гигантских костей, похожие на руины прапрадедовских построек, висящие над душой неподвижные стервятники в золотой бездне. Теперь еще эта собака. И в довершение смутная тревога, скорее физическая, чем умственная, пронизывающая все тело – чем она вызвана, не определишь, но под ложечкой так и сосет.
Окликнули Риса. Тот встал, тонкий и лохматый на фоне вечереющего окоема, что-то сказал остальным. Улыбнулся.
– Расскажи, как ты удрал от работорговцев и куда после этого подевался, – потребовал Тибор, когда он подошел, щурясь на закат.
Живой ведь, паршивец, если бы что в этом смысле не так, шаман бы почуял, а на душе щемит, словно его уже нет и перед тобой стоит призрак, явившийся из Хиалы попрощаться. От нахлынувших чувств захотелось еще раз ему врезать.
– Не могу, – он слегка нахмурился под своей выгоревшей волосяной вуалью. – В общем… со мной иногда что-то случается, и после этого я ничего не могу вспомнить. Не знаю, кем я в это время становлюсь и что делаю. На меня накатило, когда я лежал связанный на берегу, а очнулся в другом месте, уже без веревок. Не помню, что было в этом промежутке. Потом встретил Ренарну и Гаяна, они решили мне помочь, и мы поехали вам навстречу. Я чувствовал, где вы находитесь. Вот и все.
Взгляд настороженный. Смотрит не на Тибора – на шамана.
– Ты не оборотень, не упырь, и демонической крови в тебе нет, – Мунсырех успокаивающе накрыл его острое плечо своей сизой лапищей. – Я проверял это верными способами, еще когда ты попал к нам в плен в Эонхо. Волшебство в тебе есть, непонятное, но не злое. Насчет Венусты Лурлемот ты уверен?
– Ага, – Рис решительно тряхнул спутанными патлами.
– А кабысдоха этого где взял? – поинтересовался Тибор.
– Он был около меня, когда я пришел в себя. Он чей-то, у него раньше был хозяин – шаман или маг, и этого хозяина, как я понял, убили, а Пушок говорит, что он потерялся. Пушок немного не в себе и меня принимает за него – ну, как будто я и вправду тот маг, и я пытался ему объяснить, что это не я, а он не верит и все равно за мной увязался.
Рис излагал все это чуть слышным шепотом. Видно было, что приблудного пса, который и не пес вовсе, ему до глубины души жалко. И это – подмастерье наемного убийцы, боги милосердные и немилосердные… Сейчас, впрочем, интересней другое: мальчишка явно недоговаривает.
– Где ты его встретил?
– Далеко от того места, где причалила глюза.
– А точнее?
– К северу отсюда.
Вот так, врать не желаем, но и правды не скажем. Выбить подробности? Гм, Тибор сомневался в том, что из этого худосочного существа с бередящим душу взглядом можно что-то выбить.
Снова капитулировал:
– Где бы ты его ни подобрал, жратву для него добывай сам. Поупражняешься в стрельбе, тебе полезно.
– Его не надо кормить, – заверил повеселевший Рис. – Он ничего не ест и не пьет. Извините, что он бросился, больше такого не будет, он меня слушается.
Мальчишка вернулся к остальным, Мунсырех вперевалку пошел за ним. Тибор так и стоял в стороне, с приклеившейся к лицу презрительной усмешкой. Вот, значит, как: Риса можно побить только потому, что он это позволяет  – принял отношения «учитель – ученик» со всеми вытекающими оплеухами. А если бы не позволил?
Тынаду достал из мешка свое банджо и начал наигрывать вечернюю мелодию, созвучную распустившему пионовые лепестки закату вполнеба. Нелепая коротконогая собачонка, покусавшая Тибора, уселась рядом и принялась подвывать ему в такт, к радости благодарных слушателей.

У Риса не шел из головы сон про ту вероятность, где он побоялся стать Мостом-через-Бесконечность, а потом выпил залпом светящуюся отраву для заправки разноцветных водяных ламп и умер в считаные секунды то ли от чудовищной боли, то ли оттого, что красивая переливчатая жидкость мигом выжгла ему внутренности. Он все продумал заранее, чтобы не успели спасти. Служба в городской страже, пусть и недолгая, чему только не научит.
А после, став призраком, он мучился уже не от боли, а от бездонной, как трясина, печали: все должно было быть иначе, и теперь из-за него ничего не изменится к лучшему. Ни для Ренарны, которая в этом сне была совсем юной и ошеломляюще красивой, красивее даже принцессы Лормы, ни для подавленного его уходом врага, который когда-то бросил и не добросил в него нож, зло сверкнувший на солнце, ни для многих-многих других… Потому что он все сделал не так, струсил, когда надо было метаморфировать в переброшенный через запредельные бездны мост из звездного серебра, и теперь не произойдет того, что могло бы произойти, выбери он правильную вероятность.
Этот сон Рис видел перед вторжением в Хиалу. Он тогда вышел из «наката» и обнаружил себя на опушке темного ельника. Впереди колосится изжелта-зеленое поле, дальше карабкается по склону деревушка, снега нет и в помине. Если посмотреть налево, стоят в траве сооруженные из трех бревен ворота, огороженные врытыми торчком замшелыми камнями – чтобы отбившаяся скотина не убрела вживую на тот свет. Соваться в Хиалу было боязно, и Рис предложил псу-демону чуть-чуть отдохнуть. Сам не заметил, как задремал, тут-то ему все это и приснилось. Вынырнув из вязкой жути сновидения, он вцепился в прохладные стебли травы, задыхаясь от застрявших в горле рыданий. Он живой, не призрак. Он не встретил своего убитого врага, от которого остался только взгляд и зеркальный блеск летящего ножа, не пил взахлеб «полезный в хозяйстве яд» из ярко раскрашенной бутылки, выхваченной у механического слуги, и город Танцующих Огней, в котором все это будто бы произошло, лежит далеко-далеко, за туманными морями, за десятью горизонтами.
– Пойдем, – окликнул он пса, кивнув на пустые ворота. – Чего тянуть…
Сон подтолкнул его к действию, показав, что бывает, когда не делаешь вовремя то, что нужно. Потом была шепчущая водянистая мгла Хиалы, потом он очнулся и увидел Рен – не такую, как в его снах, но все равно замечательную.
Об одном после пожалел: надо было сразу, еще возле ельника, спросить у Пушка, на кого он был похож во время путешествия. В голове у пса-демона гулял ветер, впечатления перемешивались, как уличный мусор, играли в чехарду, бесследно таяли, упустил момент – и уже ничего связного не добьешься, но вначале Рис об этом не знал. Сам он, как обычно, хоть убей, не запомнил того, что с ним было.
Несмотря на недовольство шамана и Тибора, он ушел в глухую оборону и увиливал от ответов, потому что чувствовал: Пушку и впрямь не поздоровится, если… Не понять, что там за «если», но говорить о Снежной стране под этим знойным небом нельзя, белому псу-демону здесь не место, да только его не прогонишь, не уйдет, а полез он сюда, увязавшись за Рисом – за «хозяином».
Поскольку он твердил, что память и разум к нему вернутся, если хозяин назовет его настоящим именем, Рис без конца перебирал собачьи клички и всякие другие имена и придумывал разную отсебятину – вдруг получится угадать наобум? – но толку не было. Впрочем, пес ведь сказал, что назвать его по имени должен хозяин . Тот самый сгинувший маг, который построил изо льда чудесный дворец, которому то ли его друг, то ли недруг оставил послание на древнем языке и в придачу опутанных кошмарами замороженных «злыдней», который, по словам Пушка, не боялся холода, запросто в кого угодно перекидывался и умел летать. Возможно, Рис, строя догадки, уже произносил вслух истинное имя снежного пса, но положительного результата не было, потому что на самом-то деле никакой он не хозяин. Истосковавшийся Пушок обознался и принял желаемое за действительное.
Зато тролли в нем души не чаяли. Пес болтал что ни попадя, они с энтузиазмом поддерживали беседу и несли в ответ такую же ахинею, задушевное получалось общение. Не принимали участие в этой безудержной трепотне только старшие, Онгтарб и Мунсырех. Шаман глядел на Пушка задумчиво, однако свои соображения держал при себе, а Рис остерегался задавать вопросы. Только что-нибудь спроси, сразу прицепятся выяснять – где побывал, да где подобрал эту собаку…
Они держали путь на юго-запад. В Заффагу. Риса подхлестывало ощущение, что нужно кровь из носу оказаться там как можно скорее, иначе он опоздает сделать то, что должен. Гонбера с его покровителями надо перехватить раньше, чем они успеют добраться до твердыни Унбарха, иначе выйдет, как в том сне: правильная  вероятность уплывет, с вероятностями это бывает сплошь и рядом, и что-то важное необратимо ускользнет вместе с ней.
Шаман к его беспомощным путаным рассуждениям отнесся серьезно, и теперь они гнали вперед по иссушенным желтым равнинам, словно на хвосте у них висели все демоны Хиалы.

Молочайные равнины были не самым худшим в Сонхи местом. И пейзажи, как умели, радовали глаз, и живность водилась та, какую ожидаешь встретить в этом краю, и нежить к людям не лезла. Почти благодать, если не привередничать. Гаян это понял, когда добрались до Заффаги.
Окаменевшая полупустыня. Наметенный с юга песок хрустит на зубах. Попадаются выветренные, словно рваное кружево, скалы и побуревшие развалины в венцах ползучей колючки. Зверья и птиц не видно.
Маги, жившие тысячу лет назад, ополчились против Тейзурга не за просто так. Поводы были. То, что он натворил, не умещалось ни в какие рамки. Натворил в буквальном смысле, как Созидающий. Его выморочные твари выжили из Заффаги исконных обитателей – грызунов, ящериц, змей, неприхотливых диких коз – и теперь вовсю тут хозяйничали, наводя оторопь на случайно или нарочно забредших странников.
Первой жертвой стал один из троллей. Гаян слышал о том, что этот народ падок на зеркала, и когда за невысокой гребенчатой скалой бледным аквамарином блеснуло громадное, в человеческий рост, зеркало и Кирывду с обрадованным воплем к нему бросился, поначалу даже не удивился. Не иначе, его заморочило гипнотическое однообразие пейзажа, нагого и в любое время сумрачного, словно солнце светит сквозь темную вуаль.
Все разом закричали, Пушок зашелся в яростном лае, но до тролля не дошло, что надо остановиться. Он подскочил к зеркалу на двустворчатой деревянной тумбе – во времена Тейзурга в таких хранили благовония, притирания, туалетные принадлежности – дверцы с натужным скрипом распахнулись, и в добычу вцепились не то крабьи, не то паучьи лапы. Что-то суставчатое, тускло-желтое, как будто покрытое старым лаком, раздирало в клочья грубую троллью шкуру.
– Назад! – рявкнул шаман.
Дальше все звуки перекрыл истошный предсмертный рев пойманного Кирывду. Вероятно, эта пакость впрыснула ему яд. Мунсырех не сумел его спасти. Чудище тоже издохло: как только дух отлетел, плоть тролля начала каменеть, и тонкие голенастые лапы оказались замурованы внутри валуна, а зеркало под нажимом уткнувшейся в него каменной головы хрустнуло и пошло трещинами.
Тризну справили своеобразную: шаман жестоко избил всех троллей по очереди, за исключением вожака.
– Чтоб запомнили, дурни, пусть вам будет наука, – объяснил он, тяжело глядя на свою отметеленную команду.
На другой день погиб Хапли, толмач Тибора. Он был труслив, но осторожность его не спасла. Всего-то отошел по нужде за ближайший камень, и вдруг из ложбины в той стороне выпрыгнула кровать на четырех ножках, покрытая пегой щетинистой шкурой, словно застеленная рыжеватым одеялом. Поддав зазевавшемуся человеку под колени, кровать с упавшим на нее Хапли вприпрыжку помчалась прочь. Ему бы соскочить, а он, растерявшись, ухватился за единственную опору, какая была под руками. Хотя может быть и так, что он просто не смог освободиться.
Гаян, Рен и двое троллей бросились в погоню, но тварь не догнали. Нашли мертвое тело Хапли – изломанное, обескровленное, покрытое множеством крохотных ранок, как будто исколотое булавками.
После этого решили наплевать на условности и все время держаться кучей. Тролли и раньше не страдали стыдливостью, а люди подчинились необходимости. Неизвестно, смогли бы они, даже все вместе, дать отпор тварям Тейзурга, но хищная мебель предпочитала нападать на одиночек.
Не раз они видели стаи созданий, похожих на пляшущие стулья. Однажды миновали скалу, на верхушке которой торчал шкаф, увенчанный конским черепом, заунывно скрипевший, несмотря на безветренную погоду – словно сухое дерево, готовое переломиться. В его скрипе слышалась угроза, дремотная и тоскливая.
– Золотоглазый был великим чародеем, но он был чокнутым хуже нашей собаки, – вполголоса заметил Гаян после этого шкафа, не произнося вслух имени одиозного древнего мага и не забыв прикоснуться к амулету.
– Кто спорит, – хмыкнул ехавший рядом Тибор.
Защиту на ночь устанавливал Мунсырех. Рен сама призналась, что здесь она бы с этой задачей не справилась.
Когда Гаян побывал в Подлунной пустыне в прошлый раз, шайка охотников за удачей, к которой он прибился, обошла центральную область Заффаги стороной. Ехали по берегу Ибды, тем путем, каким двигалось ругардийское войско. Сокровищницу Тейзурга так и не нашли, хотя с ними было двое магов-авантюристов, уверявших, что древний клад у них в кармане. Скорее всего, те маги преследовали какие-то свои цели, используя сокровища как приманку для спутников, однако Гаян внакладе не остался. Посмотрел, как живут в краю вечного лета, увидел почернелые руины Марнейи, торчащие из песчаных волн, словно из печального неподвижного моря – то самое проклятое место, откуда по всему миру Сонхи побежали трещины, будто по стеклу от удара камнем. Но даже в Подлунной пустыне, где нашел свою погибель Страж Сонхийский, не водилось такой пакости, как в Заффаге, которую на протяжении многих веков делили и никак не могли поделить Унбарх с Тейзургом.
Победителем в этой войне можно считать Тейзурга. Унбарху после триумфа под Марнейей, обернувшегося сокрушительным поражением, пришлось забиться в нору, где он сидит и поныне, а его противник, наконец-то дорвавшись, заселил спорные земли кошмарной плотоядной мебелью. Люди сюда забредают редко, а в остальное время, интересно, кровати и зеркала поедают друг друга или соблюдают пост?
У Гаяна созрело предположение: пресловутая сокровищница спрятана не в пустыне, а где-то здесь, самое надежное для нее место. И те верные слуги Унбарха, которых Тейзург позже похитил, о чем упоминается в его свитках – маг, перехвативший предназначенный Хальнору «клинок жизни», и четверо палачей, истязавших пленника – тоже, вероятно, томятся в каком-нибудь здешнем подземном тайнике с зачарованным входом.
– Вполне может быть, – отозвался Тибор, когда он поделился этими соображениями.
– Только нам этого добра не надо, – угрюмо добавил шаман. – Не про нас оно. Пусть себе лежит, где до сих пор лежало, и ждет того, кто расколдует Камышового Кота, как завещал Золотоглазый. А кто сунется – пеняй на себя.
Младшие соплеменники принялись дружно ему поддакивать, после недавней взбучки они стали на диво рассудительными и послушными.
Небо над Заффагой, такое же знойное и блестящее, как над Ибдарой, заволакивала грязноватая дымка, не смягчавшая жару, но бросавшая на сердце зыбкую, потустороннюю тень тоски. Тоже колдовство.
Потом впереди замаячила зелень, и вначале казалось, что она, сколько ни едешь, не становится ближе, только дразнит и уплывает вдаль заодно с окоемом. Хвала всем богам, это был последний из здешних изворотов.
На прощание им попалось несколько человеческих и лошадиных скелетов, припудренных серой пылью. Наверное, те, у кого не хватило упрямства гнать и гнать к убегающему горизонту: или впали в уныние и прекратили эту гонку, или рехнулись от безысходности. Хорошо, что тролли – народ твердолобый и настырный, к тому же и Мунсырех, и Рис утверждали, что выбраться отсюда можно, надо только продолжать двигаться вперед, не обращая внимания на отсутствие перемен.
Гаян про себя подивился: Тейзург был зловреднейшей личностью – и поди ж ты, влюбился в существо, для которого доброта и самоотверженность были так же естественны, как для других здоровый эгоизм. Чего только на свете не бывает.
А те несчастные, чьи кости лежат в пограничной области – это, наверное, искатели легендарной сокровищницы, с чего бы иначе их сюда понесло. Тоже додумались, что она спрятана в Заффаге, но вместо золота нашли свою смерть, обычная история.
Дальше расстилались каменистые пустоши, оживленные причудливой малахитовой порослью и древесными стволами в ржавой шелухе засохших листьев, с султанами длинных перистых ветвей на макушках. Щебетала пернатая мелочь лимонной, бирюзовой, крапчато-серой окраски, в пыли валялись потускневшие клочья змеиной кожи и виднелись следы, оставленные не ножками ходячей мебели, а звериными лапами и козьими копытами.
В разведку по окрестностям отправился Онгтарб с двумя троллями. Пока они отсутствовали, остальные охотились и бездельничали, не уходя далеко от стоянки. Мало ли на кого здесь можно нарваться. Местные жители, скорее всего, остерегаются подходить к границам зачарованной страны, но бывают же любознательные оригиналы, не говоря о колдунах, чужеземных авантюристах или возможных герцогских шпионах. Повстречаться с магическим существом тоже хорошего мало. Вожак и его спутники ушли, с головы до пят обвешанные амулетами, оставшиеся старались держаться поближе к шаману.
Гаян опасался стычек, но обстановка в лагере была на диво мирная для такой гремучей компании.
Тролли точили лясы с чокнутым говорящим псом, который в любое время был не прочь поболтать. Послушать их – уши потихоньку превращались в увядшие лопухи. Не потому, что шел треп о неприличных вещах, хотя бывало и такое, а потому, что несли взахлеб околесицу.
Рис, когда Тибор не мучил его тренировками, сидел около Ренарны. Иногда с разговорами, иногда молча, и лица у этих двух жителей города Танцующих Огней так и светились. Гаян ревновал. Тибор со своей стороны, кажется, тоже.
Между собой Тибор и Рен общались скупо и сдержанно, с легким оттенком неприязни, словно запертая в одной клетке пара хищников, которые могли бы сцепиться насмерть, но решили не драться. Тибор, никаких сомнений, головорез, однако не хам и не насильник – со всеми, кроме представителей этих двух категорий, Рен так или иначе ладила. Сама по себе неприязнь не повод для сшибки, каждому мил не будешь. К счастью для окружающих, и тот, и другая придерживались этой точки зрения и не опускались до взаимных подначек.
Ему с Тибором тоже нечего было делить. Этот парень круче, ну и пусть себе. Гаян никогда не переживал из-за чужого превосходства.
Подумалось, что из него получился бы просто чудный для ближайшего окружения король: терпеливый, нелюбопытный, незаметный… К лучшему, пожалуй, что Ругардой правит не он – или, вернее, было бы к лучшему, когда бы не Гонбер Живодер. Зачем герцогу Эонхийскому и Лорме такая несусветная дрянь? Впрочем, Рис ведь обещал сказать зачем, если шаман сварит для него специальное зелье. Ренарне и Тибору эта идея не нравилась, но он заявил, что по-любому сделает то, что нужно, и пусть ему не мешают.
На третий вечер вернулись разведчики. Рассказали, что дальше есть деревни, пыльный городишко на берегу реки и неважнецкого вида замок. Ругардийское войско стоит лагерем на полпути между замком и городом. Чего-то ждут.
– Ясно, послали гонца к Унбарху и дожидаются ответа, – подытожил Тибор.
– Подберемся поближе, и я своим способом все узнаю, – с нетипичной твердостью в голосе вклинился Рис. – Ну, не получится же иначе!
– Только шаманить будем вместе, – угрюмо произнес Мунсырех. – Тебе в одиночку нельзя, силенок не хватит. У тебя дыра в сердце, а то сам не знаешь.
После он напоил мальчишку зельем, от которого тот сразу уснул, а остальных собрал на совет. Сказал, что с ними пойдут люди и те, кто был в разведке. Близко к ругардийцам подходить незачем, и надо будет прятаться, избегать любых встреч. Если их заметят – убить на месте, кто бы ни был.
– Что за дыра в сердце? – спросила Рен.
– Дыра, или пробоина, или рана, которую не залечить, – как ни назови, а сила утекает в никуда. Рис прирожденный шаман, но без силы нельзя шаманить. Я буду вливать в него силу, у меня хватит на двоих. На обратном пути его придется нести, чтоб уходить быстро, не задерживаясь. Вражьи маги могут почувствовать соприкосновение.
Разведенный в ложбине костерок мирно приплясывал. В аметистовом небе наливалась желтизной дозревшая луна, а лицо шамана казалось громоздкой тяжелой маской, выдолбленной из темного камня. Потом он полночи варил на завтра снадобье для Риса, а в другом котелке заварил еще и краску, нарисовал себе на лбу и на щеках багровые полосы.
На Гаяна напала рваная бессонница, и, открывая глаза, он каждый раз видел старого тролля, занятого неспешными приготовлениями, а в груди ворочался вопрос, пока еще не оформившийся, но крайне важный.
Вышли на рассвете. Рысцой, перебежками. Мунсырех при своих слоновьих габаритах двигался в одном темпе с проворными троллями-пластунами. Или его обычная неповоротливость была притворством, или он применил какой-то шаманский трюк, обеспечивший ему на время вылазки скорость и ловкость громадного хищного зверя.
Для короткого отдыха остановились в овраге, заросшем карминово-красными цветами, похожими на зубчатые блюдца в обрамлении мясистых полосатых листьев. От цветов исходила приторная вонь, но больше укрыться было негде. Глядя на своих спутников, потных, настороженных, перемазанных пылью, у каждого за спиной прилажен меч, Гаян наконец-то облек в слова порожденный бессонницей вопрос: «Что мы здесь делаем?»
Не именно в этой складке местности (сюда забрались, чтобы не торчать на виду), а вообще?
Они же не за деньгами сюда пришли! Обещанные за мертвого Гонбера золотые горы – убедительный, но фальшивый предлог, а что гонит их вперед на самом деле?
Что касается Рен, с ней более-менее ясно, она и раньше могла ввязаться в историю без всякой личной корысти, по зову души – кого-то выручить или убить какую-нибудь погань за просто так, хотя и от вознаграждения, если предлагали, не отказывалась. Ей нравится так жить. Но что здесь понадобилось наемному бандиту Тибору? И троллю-шаману, которому самое малое три сотни лет? И если на то пошло, ему, Гаяну? Он ведь не собирается потихоньку дезертировать из этой маленькой сумасшедшей армии, что, несомненно, было бы самым благоразумным поступком. Нет, он намерен пойти вместе с ними до конца, и ему от этого хорошо, хотя пресловутый конец может оказаться концом во всех смыслах.
Все они идут за одержимым мальчишкой, который поклялся на крови, что убьет Живодера.
Гаян взглянул на него: еще больше отощавший на полуголодном пайке, загорелый и грязный, Рис выглядел дикарем, неприхотливым обитателем этих пыльных пустошей. Впечатление довершала нечесаная грива. Тибор свои длинные волосы завязывал в хвост, а Рен заплетала в косу, но Рис не следовал примеру старших товарищей, ходил патлатый. Еще и физиономию занавешивал: словно осторожный лесной зверь выглядывает, притаившись, из травяных зарослей.
– Идем, – шаман с кряхтением поднялся, и все безропотно полезли наверх.
Гаян закашлялся, вдохнув порцию пыли. Прохрипел:
– Если нас издали заметят, примут за местных разбойников.
– Мы и есть разбойники! – гордо подхватил один из младших троллей. – Пусть нас боятся!
Ну, и что им, разбойникам, здесь понадобилось?
После полудня пейзаж изменился: вдали на юге во всю ширь распростерлось однообразное изжелта-серое пространство.
– Море? – удивился тролль, которого звали Тахгры. – А чего оно не морского цвета?
– И глянь-ка, ни одна волна не шевельнется! – добавил другой.
– Как будто окаменело, – тихонько пробормотал под своей непролазной челкой Рис.
– Это Подлунная пустыня, – сообщил шаман, опередив Гаяна, который хотел сказать то же самое. – Еще успеете насмотреться, пошли.
– Эй, слыхал? – Тибор отвесил несильный подзатыльник своему ученику, не двинувшемуся с места. – Это не каменное море, а песчаное.
– Не то, в котором я могу утонуть, – произнес Рис со странной утвердительно-тревожной интонацией, схлопотав за это еще один подзатыльник.
– Забудь о придурке-оракуле, понял? – процедил Тибор.
– Что за оракул? – спросила Рен, неодобрительно хмурясь.
Ей было не по нраву, что Риса бьют, но она сдерживалась и не вмешивалась в отношения учителя и ученика.
– В Тажебе, – ответил Рис. – Он сказал, что бывают каменные моря, и чтобы я боялся утонуть в каменном море.
– Несет чушь, как наш Пушок, и гребет за это деньги лопатой, – с отвращением добавил Тибор, неуловимо похожий в этот момент не на высокооплачиваемого убийцу, а на прижимистого деревенского мужика, уразумевшего, что на ярмарке его обдурили.
– Этот бесов оракул и мне кое-чего посулил, – недобро прищурилась Рен, подумав, вероятно, о полчищах битых и небитых адептов Семанха Безногого. – Рванули дальше, чтоб успеть до вечера?
Со стороны Подлунной пустыни наплывали жаркие вздохи дремлющего среди песков Забагды. Вечернее солнце било в глаза. Впереди показалось то, что тролли, не мудрствуя, назвали замком: обветшалая крепость из блеклого неровного кирпича. Ее рассмотрели в подзорную трубу, которую Тибор вытащил из заплечного мешка и отдал шаману, а тот накрыл пятерней стекло и что-то прошептал.
– Солнце отражаться не будет. Короткие чары, глядите быстро.
Пока труба ходила по рукам, Рис стоял с закрытыми глазами и словно к чему-то прислушивался, потом сказал:
– Дальше идти не обязательно. Я достану их отсюда.
Для ворожбы дождались сумерек. Шаман начертал ножом на земле две соприкасающихся окружности, окропил их зельем из стеклянного флакона, покрытого застарелой жирной пленкой, сыпанул горсть сухой травы. Потом протянул Рису фляжку. Тот выпил, морщась – видимо, напиток был не слаще полыни – переступил черту и улегся навзничь на потрескавшуюся землю внутри круга. Шаман ничего пить не стал, с кряхтением устроился в соседнем круге.
Тибор, Гаян и Рен расстегнули походные перевязи, перевесили мечи на пояс: готовность к бою. Тролли прислушивались и принюхивались, как сторожевые собаки – и слух, и обоняние у них острее, чем у людей. Там, где находилась канувшая в смуглые сумерки крепость, зажглись огоньки, левее тоже вспыхнула россыпь далеких костров.
Рис невнятно вымолвил:
– Качели… Гонбер и Унбарх – равновесие качелей… Не надо, чтобы так стало… Теперь я все знаю, слушайте, расскажу…
Открыв дико блеснувшие глаза с синевато-снежными в полутьме белками, он изломанным рывком сел. Его сотрясала крупная дрожь, похожая на конвульсии.
– Потом расскажешь, – Мунсырех поднялся темной громадиной, подхватил его и легко забросил к себе на плечо. – Сейчас уходим, затирайте следы!
Тролли бросились затаптывать нарисованные круги. В той стороне, где мерцали огни, по-прежнему было тихо.
– У Риса взгляд невесомый, как звездный свет, и они могли не заметить, что он на них смотрит, – произнес на ходу шаман, пристраивая поудобнее свою затихшую ношу. – Но могли и заметить, они сильные маги. Зато не поймут, кто на них смотрел, могут решить, что это был кто-то здешний – духи из пустыни, демоны, деревенские колдуны. Такое любопытство их не напугает.
Впереди над самой землей плыл тускло светящийся шарик, похожий на болотный огонек: достаточно, чтобы не споткнуться и не наступить Тейзург с Унбархом знают на что. Окруженная зеленоватым ореолом луна висела в южной стороне, и проклятые тысячу лет назад пески сияли под ней бледным нефритом.
Шли полночи, потом сделали привал, утром двинулись дальше, навстречу неистово лучащемуся солнцу. Погони не было. Риса, так и не очнувшегося, теперь нес на плече Онгтарб.
Что за качели, беспокойно думал Гаян, что он имел в виду? И почему это мирное слово кажется таким страшным?
В лагере все были целы – и тролли, и лошади, и Пушок, за пределы созданного Мунсырехом защитного круга никто не выходил. Языками мололи без остановки, травили нелепицы и не заметили, как пролетело время: хоть какая-то польза от заразительной болтовни чокнутого пса.
Увидев, в каком состоянии вернулся Рис, тот жалобно заскулил и враз забыл о своих собеседниках. Мальчишку уложили на одеяло, соорудив над ним из другого одеяла навес от солнца. Пушок примостился рядом. Шаман утверждал, что с Рисом все в порядке, скоро он должен очнуться.
У Рен ожил талисман, похожий на миниатюрную половинку луны, подвешенную на серебряной цепочке. Это означало, что Венуста со второй половинкой находится достаточно близко. «Луна» слегка отклонялась от вертикали, указывая на север. Онгтарб сказал, что в той стороне должна быть река, и предложил проводить. Гаян и Рен в этот раз поехали верхом, троллий эскорт пылил впереди. Вожак взял с собой еще двоих, но не тех, что участвовали в предыдущих вылазках.
До Ибды оказалось ближе, чем они предполагали. Вот уже показалась полоса пышной зелени, стена тростника с цветущими метелками, и вьется над зарослями сизый дымок – это Лиум что-то стряпает. Венуста в лиловых шелковых шароварах и кружевной рубашке молочной белизны, подпоясанная кушаком из серебряной парчи, волосы укутаны газовым шарфом, расшитым мелким черным жемчугом, держала в тонких пальцах такой же, как у Рен, талисман и глядела на подъехавших всадников с непонятной опаской, хотя тролли на всякий случай исчезли с глаз долой.
– Вен, это же мы! – соскочив на землю, широко улыбнулась Ренарна.
– Прекрасно, вам надо умыться… Только не обнимай меня! – чародейка шарахнулась. – Ты же с ног до головы в пыли! Ужас, какие вы грязные…
У Гаяна заурчало в животе: в котелке бурлила самая вкусная на свете рыбная похлебка, сто лет не ел.
– Здравствуйте, а мы с Айваром посередь этой речки зеленущей на махоньком таком острове жили, – помешивая варево, сообщила Лиум. – Так и сидели там, покуда госпожа Венуста за нами не явилась. Красотища, всюду цветы большие… И уток всяких видимо-невидимо, будто на птичьем дворе, вот бы Евсетропид порадовался! А досюда нас водяные чудища довезли. Про Кеви-то чего узнали?
– Пока новостей нет, мы отбились от ругардийцев.
– Какой Евсетропид? – цепко оглядывая заросли, осведомилась Рен.
– Умудренный, – объяснил Гаян. – Древний маг, цензор-мученик. Взялся править Свитки Тейзурга, и это занятие свело его в могилу. К уткам был неравнодушен.
Венуста отправилась в лагерь вместе с ними. Наглухо закутавшись в темную мантию с капюшоном, чтобы уберечься от пыли, села на круп коня позади Рен. На месте она церемонно, как с уважаемым коллегой, обменялась любезностями с Мунсырехом, а Тибору подарила загадочный прищур интригующей светской дамы:
– Мы с вами уже встречались, сударь, не правда ли?
– Все может быть, госпожа, – уклончиво ответил Тибор.
– А где же ваша кошка без зонтика?
На это он промолчал.
– Хм, об этом я не догадалась, – подойдя к лежащему на одеяле Рису, вполголоса пробормотала чародейка. – Вот, значит, какие у вас кошки… Что с ним?
Свернувшийся рядом с хозяином Пушок поднял голову и грустно тявкнул.
– Он шаман без силы, – сказал старый тролль. – Ночью ворожил, сейчас отдыхает. Когда проснется, расскажет, что узнал.
После совещания с Мунсырехом Венуста предложила всем перебраться к реке. Место хорошее, людские поселения находятся на изрядном расстоянии, за излучиной, а при необходимости Морская Госпожа сможет поднять туман и прикрыть лагерь водяным мороком.
– Она же раньше ничего такого не делала, – заметил Гаян.
– Она знает не обо всех своих возможностях. Если понадобится, я подскажу. Ехать недалеко, мальчика довезем. Там есть рыба и дичь, и вы, наконец, сможете умыться.
Ага, это для нее первостепенное!
Собрали мешки, завалили камнями кострище. Тибор взял к себе на лошадь Риса, все еще находящегося в забытьи. Когда доехали до реки, Венуста извлекла из волшебной кладовой стеганый матрас и большой зонт, так что устроили его со всеми удобствами.
– Болезный какой, – жалостливо вздохнула подошедшая посмотреть Лиузама. – Как проснется, пускай первым делом покушает!
Ресницы Риса дрогнули, глаза приоткрылись.
– Сестренка Лиум… – пробормотал он, словно в бреду. – Живая…
Та застыла, как истукан, а потом ахнула, всплеснула руками и запричитала над ним, только теперь уже не горестно, а обрадованно.

Загнать в речку троллей оказалось проще простого: кто не отмоется, тот вкусной похлебки не получит. Люди тоже не стали отказываться от купания. Лиум приказала всем речным тварям от мала до велика ее спутников не топить, не кусать и за ноги под водой не хватать.
Венуста знала, что велению Морской Госпожи никто перечить не посмеет, и все равно вызвалась подежурить ради пущей безопасности купальщиков: очень уж ей хотелось посмотреть на обнаженного Тибора. Сколько ему, интересно, лет – тридцать пять, сорок? До сих пор хорош, а когда-то был, несомненно, красивым молодым человеком. Если бы только убрать с сильного жилистого тела все эти шрамы и закрасить преждевременную седину в черных волосах… Венуста набросила на лицо конец прозрачного дымчатого шарфа, якобы от солнца, чтобы никто не заметил, как она пялится на голых мужчин.
Один из троллей, дубина этакая, плюхнул по воде, окатив тучей брызг и Тибора, которому было все равно, и стоявшую на берегу чародейку. Та попятилась, облепленная намокшими шелками, пытаясь просчитать, красиво ли она в таком виде выглядит. Неспешно отошла подальше, чтобы обсохнуть в одиночестве. Айвар, взявший в привычку молча пожирать глазами свою любовь, потащился было за ней, но Венуста слегка сдвинула брови и качнула головой. Песнопевец остался на месте. Если бы в нее так же трепетно влюбился загадочный и опасный Тибор…
Над костром висел большой котел с новой порцией похлебки, чтобы хватило на всех. Лиузама, счастливая и веселая, как девчонка, следила за варевом, около нее сидел Кеврис. У него кружилась голова, поэтому в воду он не полез, только обтерся мокрым полотенцем. Засаленные темные пряди всплошную падали на лицо, и очи Лауты сеххи Натиби мерцали оттуда, как из зарослей.
Рядом вертелся говорящий пес непонятного происхождения, Лиум пыталась его угощать, но он отказывался и от костей, и от мяса. Это ее огорчало: хорошую собаку надо хорошо кормить, а братов песик ничего не кушает, так и околеть недолго. Чародейка тихонько фыркнула: это НЕ собака. Это неведомо что, принявшее видимость мелкого домашнего животного. Бестолковое поведение, растрепанная многослойная шелуха болтовни и поверхностных эмоций, а глубоко-глубоко, в самой сердцевине, ощущается древняя стихийная мощь. Старый тролль-шаман тоже не смог определить, что это за сущность. Поймав взгляд Венусты, якобы пес угодливо вильнул хвостом.
Лиузама и Кеврис вспоминали свою прежнюю жизнь, рано умершую маму, вещи, события, кунотайские песни. Кеврис все это забыл, и от его имени осталась лишь вторая половинка – Рис, но стоило ему увидеть сестру, и память вернулась, словно плотину прорвало.
– Значит, сначала Набужда, потом Верхние Перлы… А в лесу мы разве вообще нисколько не жили? Я ведь этот лес помню не только глазами – и запахи, и звуки, и все ощущения… Там большие деревья, под ними всегда было сумрачно, трава выше головы, озера с темной водой… Однажды я свалился в воду, начал барахтаться, чуть не утонул, но меня вытащила здоровенная такая собака. Наверное, я тогда был совсем маленький. Она вынесла меня на сухой пригорок, а мне очень хотелось поймать ее за хвост. Не смогу рассказать, как она выглядела целиком, я только этот хвост хорошо запомнил – тонкий такой, длинный, голый, вроде крысиного. Странно, конечно, что у собаки был крысиный хвост… Я его почти поймал, но тут появилась мама, прошипела что-то сердитое, и собака поскорей смылась, а мама схватила меня за шкирку и потащила домой. Мама часто носила меня за шкирку, помнишь? У меня до сих пор осталось: если хватают за шиворот, я расслабляюсь, как дурак. Всего на миг, но это иногда все решает, так меня Тибор в Эонхо поймал.
– Ох, Кеви, сейчас ты что-то не то городишь, – в голосе Лиум возникла легкая тревога. – Не таскала тебя мама за шиворот! На руках носила, за ручку водила… И не было на Ивархо ни такого леса, ни собак с крысиными хвостами. Это у тебя, видать, какое-то наваждение. Бывает же, что человек то, что ему блазнится, принимает за явь.
– Этот лес я помню размыто, но он кажется мне более настоящим, чем деревня Верхние Перлы, – задумчиво произнес Рис. – Как будто я прожил там долго-долго, а то, что было на Ивархо, промелькнуло за несколько дней.
– Вот-вот, как есть наваждение! – с торжеством подхватила Лиум. – Опоили тебя чем-то, когда в рабство забрали. Слыхала я, так делают, чтобы те, кого повезли на продажу, сидели смирно и не бунтовали. А в трюме небось крысы шмыгали, вот тебе и примерещилась собака с крысиным хвостом, правда же, господа Венуста?
– Все может быть, – отозвалась волшебница. – Как себя чувствуешь, Кеврис?
– Со мной все в порядке.
Он улыбнулся, но Венуста уловила за этой мальчишеской улыбкой призрак тревоги. Это относилось не к его самочувствию и не к разговору с сестрой – скорее, к тому, о чем пойдет речь, когда к ним присоединятся шаман и Тибор. Ей тоже стало не по себе. Ирония Вышивальщика: она покинула Эонхо, спасаясь от Гонбера, – и в результате находится неподалеку от его нынешнего местопребывания, вдобавок в компании очередных заговорщиков. Впрочем, сказал ведь кто-то из древних, что лучший способ защиты – это нападение.
Купальщики выбрались из воды и развесили выстиранную одежду на ветвях тамарикса с кистями желтовато-розовых соцветий. Тролли и нагишом могут погулять, а для людей Венуста извлекла из кладовой три пары шаровар из тонкого полотна, вдобавок для Рен – вишневый шелковый лиф с черной шнуровкой на груди.
– Господин Тибор, когда вы путешествовали в обществе таинственной Лауты сеххи Натиби, у вас, если помните, была причина опасаться проблем определенного характера, я вас об этом предупреждала, – право слово, она ведет себя, как манерная дурочка, а не волшебница с именем, но этот мужчина ей до головокружения нравится. – Ваше путешествие протекало мирно или не совсем?
– Не совсем, госпожа, но проблемы этого рода тем и хороши, что их можно решить привычным для меня способом.
Ответил, стервец, учтиво и бесстрастно, словно разговаривает с семидесятилетней монахиней. Обижаться было совершенно не на что, но Венуста все равно почувствовала обиду.
Тролли с мисками столпились вокруг котла, разрумянившаяся Лиузама всем по очереди наливала похлебку.
Отойдя в сторону, Венуста услышала, как Рис с бесхитростным любопытством спрашивает у своего учителя:
– А кто такая Лаута сеххи Натиби?
– Тебе об этом лучше не знать, – буркнул Тибор.
После обеда троллям велели отмыть котел, чем они и занялись, распугав и рыбу, и зубастых водяных ящеров длиной с бревно, а Венуста, Мунсырех, Тибор, Онгтарб, Рен, Гаян и Рис уселись в кружок в стороне от остальных. Лиум, хоть ее и не приглашали, подошла и устроилась возле брата.
– Не гоните, не разболтаю, а если вы против Живодера замышляете, может, и подсоблю, чем сумею.
Мунсырех задумчиво поглядел на нее из-под складчатых сизых век и согласно кивнул.
Айвара Венуста безапелляционно отослала. Пушок убежал на песчаную отмель, где возились тролли, но чародейка подозревала, что этот пес, если захочет, и оттуда каждое слово разберет, несмотря на гомон и плеск.
– Рассказывай, что узнал, – предложил шаман.
– Лучше с самого начала и по порядку, ладно? Принцесса Лорма была когда-то одинокой и несчастной маленькой девочкой и придумала себе друга, который однажды придет и всех поубивает. Тех, кто к ней плохо относится, тех, кто живет не так, как ей бы понравилось, тех, кто ничего о ней не знает – она считала, все они виноваты в том, что ей плохо, и хотела, чтобы они умирали в мучениях. При этом Лорма понимала – если вообще всех убить, вокруг никого не останется, и решила: ее друг будет убивать тех, кто попадется, а остальные пусть живут в страхе, что с ними случится то же самое. Так бы все это и осталось у нее в мечтах, но она Порождающая, и придуманный друг в конце концов стал настоящим живым существом. Точь-в-точь таким, как мечталось Лорме.
«Тавше, можно было догадаться, – подумала Венуста, рассеянно теребя конец газового шарфа с пришитыми вдоль кромки жемчужинами. – Наши девичьи мечты – это иногда страшная сила… С акцентом на слове „страшная“».
– Гонбер – как бы ответвившаяся часть ее души, – продолжал Рис. – Лорма поделилась с ним своим очарованием, поэтому он кажется окружающим привлекательным, но это обаяние вроде расписной ширмы или блестящей обертки, под которой ничего интересного нет. Каждый видит в нем то, что хотел бы увидеть, даже герцог Эонхийский на это повелся, хоть и маг, но на самом деле там, внутри, только голод и ненасытная пустота. Гонбер не добрый и не злой, просто его все время тянет побольше слопать, а кормится он чужими страданиями, болью всех разновидностей, тоской, тревогами, страхом. Да, человеческий страх – это для него очень важно, это больше, чем просто пища. Гонбера не убить, потому что его удерживает целая паутина черных канатов… Ну, так оно выглядит для магического зрения, а сплетаются эти канаты из страха многих людей. Чем больше его боятся, тем больше он неуязвим.
Одна из бугристых темных жемчужинок оторвалась, и Венуста, спохватившись, оставила шарф в покое.
– Лорме этого мало, она задумала перекроить мир, чтобы Унбарх и Гонбер стали богами заместо прежних. Унбарх по этому замыслу будет добрым богом, а Гонбер – злым, вроде как белое и черное.
– Да какой же Унбарх добрый, он же Хальнора сгубил! – жалобно и негодующе воскликнула Лиузама.
– По сравнению с Живодером, – Рис криво усмехнулся под своей челкой. – Потому что никакого другого выбора не останется. Они для того и ведут переговоры с Унбархом, который наверняка согласится.
– Общественное мнение против него, – с примесью растерянности возразил Гаян. – Им придется изрядно постараться, чтобы всех переубедить.
– Еще как убедят! – снова вмешалась Лиум, теперь уже брату в поддержку. – Вот у нас в Кунотае, до того как деревню-то разорили, мужик один был, Докучнешем звали, в честь репья цеплючего, жадный какой был – страсть. Кажду осень яблоки возил на продажу, и ежели яблоки уродились не хороши, все равно без остатка продавал, потому что торговал умеючи. Выложит под конец те, что поплоше, а рядом положит совсем негодящие. Народ сравнивает и думает: эти все ж таки получше тех гнилых, надобно купить – и покупали! Знающий в этом деле был мужик. Вот и они так же подсуетятся, показавши Унбарха рядом с Гонбером.
– Верно говоришь, Морская Госпожа, – угрюмо подтвердил старый тролль.
– Только невдомек мне, боги-то наши разве ж такое допустят? – польщенно зардевшись, добавила Лиум.
– Боги боятся, – хмуро сказал Рис. – Если я все это узнал, Госпожа Вероятностей Лухинь тем более знает, и боги в ужасе от того, что может случиться дальше. Их сила зависит от веры и поклонения – без этого они могут ослабеть, впасть в спячку, даже умереть. Сейчас им страшно, что Унбарх и Гонбер займут их место. Это будет похоже на качели: на одном конце – Унбарх в качестве добра, на другом – Гонбер в качестве зла, и деваться некуда. Кроме того, еще и Хиала взбесится.
– Это как? – спросил Тибор.
– Сейчас Хиала населена многими сущностями, и они разноцветные… Не в смысле того цвета, который видишь глазами, просто они между собой очень разные. Есть безобидные и вредные, мудрые и легкомысленные, те, кто может помочь, и те, кто всегда готов кого-нибудь съесть, те, которые хорошо относятся к живущим на этой стороне, и злобные ненавистники. Но если воцарятся Унбарх и Гонбер, одни сущности станут слугами Унбарха, а другие заразятся голодом Гонбера и превратятся в свору людоедов. Тех, которые сами по себе, не останется, их просто изведут с двух сторон. Унбарх и Гонбер поделят Хиалу, и Унбарх на своей половине устроит сплошной застенок для тех умерших, кто при жизни нарушал его запреты, или был с ним не согласен, или просто не испытывал к нему почтения и любви, а на половине Гонбера будут кишмя кишеть голодные упыри. В общем, я думаю, Сонхи обойдется и без такого зла, как Гонбер, и без такого добра, как Унбарх.
«Хотела бы я знать, кто в свое время додумался исключить Риса из Школы? Это же клад бесценный! К чародейству не способен, но в паре с сильным и знающим магом… Наемный убийца – и тот оказался умнее наших школьных наставников. Можно сказать, дожили… И ведь я тоже его проглядела, хотя могла бы забрать к себе домой, взять в ученики, заодно приучила бы к порядку…»
С досады Венусте хотелось губы кусать, но она, естественно, сдерживалась, на нее же смотрят.
– Да, при этом на них будет завязано равновесие мира. Нужно помешать им раньше, чем они превратят Сонхи в такие качели.
– Каким образом от них будет зависеть равновесие?
– Если сравнивать, здоровый человек ходит самостоятельно, а калеке для этого нужны костыли. Они собираются искалечить наш мир, чтобы без них, то есть без костылей, потом уже никак не обойтись. Гонбера надо уничтожить сейчас, пока этого не случилось. Госпожа Венуста, мне понадобится ваша помощь.
– И как ты предполагаешь его уничтожить? – взяв себя в руки, хотя ее передергивало от нарисованной Кеврисом перспективы, осведомилась чародейка.
– Не знаю… – мальчишка немного растерялся. – Мне это еще не открылось. Я только знаю точно, что вы мне поможете, и тогда мы победим.
– Что ж, я подумаю.
Тавше Милосердная, как они все на нее смотрят, и она должна расшибиться всмятку, но оправдать их надежды. Потому что иначе никому здесь хорошо не будет, кроме разве что Лормы, которая, надо полагать, в новом мире наконец-то перестанет чувствовать себя одинокой и несчастной маленькой девочкой. Или не перестанет, кто ее знает.
Венуста до сумерек бродила вдоль берега Ибды, перебирая в уме всевозможные чары, ловушки, заклятия. Ей не мешали. Ну какой из нее боевой маг, никогда она не собиралась в боевые маги… И все-таки надо найти верный способ, иначе появятся качели , о которых говорил Рис. Иначе будет мир, в котором ей совершенно не хочется жить, без вариантов.
На закате, когда вода в реке порозовела, а небо позеленело, она услышала из-за цветущего тамарикса голоса Рен и Риса:
– Ты чего такой грустный? Перед большой дракой лучше не унывать.
– Не из-за драки, – голос мальчишки и впрямь звучал расстроенно. – Я рад, что у меня нашлась сестра, я ее тогда любил и сейчас люблю, но это значит, что не было никакого города Танцующих Огней. Теперь я вспомнил, на самом деле мы жили в деревне Верхние Перлы на острове Ивархо, а волшебный город – это просто мои сны.
– Не было – значит, когда-нибудь будет, – решительно возразила Рен. – И мы с тобой там снова встретимся. Я вот тоже считала, что в Сонхи неоткуда взяться такому странному городу, но мы же столько говорили о вероятностях… Знаешь, если это не прошлое и не то, что могло бы быть, но не состоялось, а наше с тобой будущее – так ведь даже интересней, правда?
Нехорошо подслушивать. Венуста побрела дальше, но этот обрывок чужого разговора придал ей сил, словно глоток свежего воздуха. Для предстоящей «большой драки» она что-нибудь придумает. Ее специализация – Магия Красоты, и она никому не позволит искалечить Сонхи.

Глава 8
Оружие этого мира

Опаловый туман, запах водорослей, россыпь мелких ракушек вперемешку с песком. Отливающие темно-синим шелком волны накатывают на берег и отползают обратно, словно в полусне. Сиреневый рассветный сумрак. Ветра нет, только медленные вздохи моря.
Ее длинные волосы щекочут обнаженную кожу Риса. На нем штаны из грубой материи, и на ней такие же, обрезанные до колен, с разлохмаченными кромками. Здесь и нагишом тепло – тропики.
Они идут рядом, сцепив пальцы рук, касаясь друг друга плечами. Как будто на свете нет больше ничего, кроме этого затерянного островка, окутанного перламутровой мглой, и в то же время вокруг дремлет бесконечность.
Несколько дней назад ей исполнилось семнадцать, и он наконец-то объяснился в любви. Раньше заводить об этом речь было нельзя: он хотел, чтобы она сделала выбор сознательно, более-менее повзрослев. Он ведь, со всеми своими магическими и просто личными заморочками, тот еще подарок. И работа у него та еще – он офицер элитной магической стражи, которую посылают туда, где никто ничего не понимает и может произойти все что угодно.
Как выяснилось вчера вечером, она уже три года ждала, чтобы он заговорил на эту тему, и боялась, что никогда не дождется. Но теперь-то все в порядке, теперь они будут вместе.
Подошли совсем близко к прибою, набежавшая волна плеснула по босым ногам. Его щиколотку оплел, как браслет, мокрый колючий стебелек морской травы – и на этом сон закончился.
Ночь, небо усыпано звездами, как приснившийся пляж – круглыми белесыми ракушками. Иззелена-желтая луна тоскует над невидимой отсюда проклятой пустыней. В лагере все спят, кроме дозорных. Усевшись, Рис потрогал щиколотку. Разумеется, никакого стебля там не было. Сон, теплый, как парное молоко, отступал, таял, уходил туда, откуда пришел, в дремотную область несуществующего. И после него, как обычно, остался ворох впечатлений – память о том, чего никогда не было, что происходило словно бы за рамками сновидения.
Так, например, Рис знал, что познакомился с ней в каком-то очень плохом месте: смутное представление о кружевах хищной плесени, затхлом воздухе старого склепа, истерических женских голосах, впивающихся в душу, как рыболовные крючки, и жиреющих на сытной кормежке упырях. И он, по тому же представлению, просто не мог там оказаться – ну вот не мог – и все, никаким образом. Как написано в «Беседах Лухинь возле Невозвратного ручья», с большей вероятностью дракон вылупится из куриного яйца, чем это произойдет. Но все-таки он там оказался, по каким-то маловероятным странным делам, и увел ее оттуда, а вначале, когда они в первый раз встретились – двое живых в этом выморочном упырьем гнезде – рассказывал ей сказку про девочку в волшебной стране и улыбающегося кота.
Сказку Рис попытался вспомнить. В той жизни, которая ему снилась, в городе Танцующих Огней, он знал ее чуть ли не наизусть, потому что не раз перечитывал, она была одна из его любимых. А наяву – ничего не осталось, кроме впечатления, что там было много интересного.
Глядя на звезды, которые спускались украдкой все ниже и ниже, чтобы посмотреть на землю вблизи, Рис подумал: если город Танцующих Огней и впрямь где-то есть – по этой путеводной ниточке можно, наверное, до него добраться. Сказки путешествуют по свету, как те крылатые семена деревьев и трав, которые ветер уносит на громадные расстояния.
– Пушок! – позвал он тихонько пса-демона, свернувшегося в ногах.
– Я здесь, хозяин, – тот подобрался ближе, ткнулся в ладонь холодным, как лед, носом.
– Ты слышал когда-нибудь сказку про улыбающегося кота? – шепотом, чтобы не разбудить остальных, спросил Рис.
– Не спится, сказку хочешь? Всякую могу рассказать, я их знаю целую уйму, не пересчитать, только они у меня перепутались: начало от одной, середка от другой, хвост от третьей, мораль от четвертой. Ни про каких улыбающихся котов не слыхал, врать не стану, зато знаю про королевну, которая не умела улыбаться, про злого улыбающегося болванчика, про подмастерье башмачника, сменявшего свою улыбку на удачу…
– Мне надо про улыбающегося кота.
– Чего нет, того нет. Давай любую другую, а? Между нами, когда начинают о кошках, мне выть хочется, не до смеху, а то они говорят, хозяин твой кошкой стал, а я говорю, вот я вас выше туч заброшу и в клочья, а они бултых в воду – и там этих моржей нипочем не достанешь, я же воду только поверху могу баламутить, разве иногда поймаешь какого зазевавшегося и шибанешь о льдину, а остальным хоть бы что. Подлый народ моржи, никакого респекту… Но ты, хозяин, не грусти, сочиню тебе наилучшую сказку про кого пожелаешь. Вот, слушай! Жил-был улыбающийся кот в подмастерьях у злого башмачника, и однажды отец с матерью ему говорят: или отдадим тебя замуж за соседнего короля, который хуже моржа, или сам женись на прекрасной королевне, которая не умеет улыбаться, а держат ту королевну в башне, и сторожит ту башню трехглавый морж на семи цепях, жрет честных людей и улыбается во все три пасти. Подмастерье башмачника тогда горько заплакал и пошел за советом к ведьме, про которую говорили, что она меняет удачу на улыбки. Ну как, интересно? Складно же выходит, ага? Из кусочков, да складненько! Слушай дальше, ведьма та была на лицо безобразная, как морж, и когда улыбающийся кот к ней пришел, у него гляделки встали дыбом…
– Это не та сказка. Лучше троллям ее расскажи, они оценят.
Он потрепал Пушка по загривку и улегся, притворяясь спящим, чтобы тот отстал. Сквозь ресницы видел, как белое пятнышко двинулось через звонко стрекочущую темень к караульщикам, потом послышались голоса, приглушенный булькающий смех троллей.
Рис перевернулся на спину, закинул руки за голову. На реке плеснуло, как будто из черно-синей бездны в воду упал целый слиток небесного серебра.
– Кеви, не спишь? – около него присела Лиум.
– Нет, – он улыбнулся. – Все в порядке.
– Не надумал еще, что для тебя самое главное? Ты только скажи, а уж я тебе это главное добуду, чем бы оно ни было.
– Не знаю. Это не важно. Ты никогда не слышала сказку про улыбающегося кота? Я имею в виду не то, что сочиняет Пушок, а от людей.
– Кажись, нет, Кеви, – она наморщила молочно-белый в лунном свете лоб. – Отродясь такого не слыхала. Знаю вот про котика-с-ноготок, нанявшегося к колдунье в помощники, это наша, кунотайская. Рассказать?
– Не надо, я и так ее помню.
– Кеви, я о чем хотела потолковать… – сестра перешла на шепот. – Так ли уж тебе надо Гонбера-то убивать? Оно, конечно, убить его надобно, да тебе с ним не сладить, и не такие замышляли положить ему конец, а после сами умирали страшной смертью. А мы с тобой куда хочешь подадимся и заживем, как богачи, есть-пить будем на золоте, спать на шелковых пуховых перинах, и всем, кто тебе помог, заплатим, не скупясь, никто в обиде не останется. Ты женишься на какой захочешь девушке, хоть на крестьянке, хоть на графской дочке, лишь бы любая тебе да ласковая, и у вас пойдут детишки – мои племяннички… Давай сделаем так, а?
– Нет, Лиум. Я поклялся на крови, что убью Живодера.
– Так я для тебя звездной соли добуду, которая освобождает от любой клятвы, в древних свитках так написано. Весь мир переверну, а добуду! Детям своим велю, пусть на дне морском ее сыщут. Там много чего лежит – все, что в моря-океаны испокон веков падало. Может, это и будет самое главное, а?
– Не имеет значения, связан я клятвой или нет. Я решил, что по-любому убью эту зажравшуюся гадину. Только не пытайся мне мешать. Если, допустим, меня насильно увезут за море, все равно сбегу и вернусь сюда, но тогда мне придется тяжелее, потому что подходящий момент будет упущен. Ты ведь слышала, что я рассказывал о сговоре Гонбера и Унберха.
Отведя глаза, Лиум пробормотала:
– Да я б тебя неволить не стала…
– Когда они войдут в силу, ни за каким морем от них не спасешься. А я не смогу простить, если со мной так поступят, даже если это будешь ты. Не надо, ладно?
– Кеви, я ничего такого в мыслях…
В лунном сиянии не видно, как человек краснеет. Лиузама вздохнула и невпопад сказала:
– Ночи-то здешние знатно теплущие, не то что в нашем родном краю…
– Зато здесь нет такой, как у нас, травы.

Тибор проснулся до рассвета. Обнаружил, что Пушок, зараза такая, уболтал караульных, те развесили уши и по сторонам не смотрят – кто хочешь приходи. Хорошо, лагерь окружен двойной защитой, установленной Мунсырехом и Венустой, и по реке никто не подберется – водяные жители сразу поднимут тревогу, но все равно разгильдяйство.
Тролли, как это ни парадоксально с точки зрения тех, кто их плохо знает, существа до полной упертости логичные. Особенно по молодости. Зачем сторожить, если у нас магическая защита? Незамысловатая троллья логика всегда будет доминировать над полученным извне приказом, поэтому солдаты из них никудышные, несмотря на выносливость, дурное бесстрашие и большую физическую силу. И по этой же причине лишь единицы из них доживают до ста двадцати лет, как Онгтарб, или, тем паче, до трехсот с хвостиком, как Мунсырех.
Шаман тоже проснулся, окликнул Тибора, выпустил из ладони шарик-светляк, и они пошли вокруг лагеря, постепенно удаляясь в противоположную от Ибды сторону, в пыльную сухую темень без конца и края.
– Что думаешь о новых союзниках? – поинтересовался тролль, когда отошли достаточно далеко.
– Табор, – он фыркнул. – Скорее даже балаган. Женщины, собаки, песнопевцы…
– Так себе песнопевец, наш Тынаду лучше. Кто-то из людей должен побывать в городе и разведать, где можно застать врасплох того, за кем мы сюда пришли.
– Только не горлодер, он для этого слишком глуп. Волшебница… По-твоему, она годится для нашего предприятия?
– Рис так считает, – Мунсырех задумчиво почесал толстую чешуйчатую шею. – У каждого народа есть в запасе своя особая магия, недоступная другим. Верно, ему понадобится что-то сугубо человеческое, и старый тролль тут не помощник. Что же до моего личного мнения… Эта чародейка сильная, но мелкая, тратит свою силу по мелочам.
– Гм, обнадеживает…
– Главное сделает Рис, от нее потребуется только помощь. Она старательная и любит точность, это, пожалуй, хорошо.
– За неимением лучшего.
Тибор язвил, в то время как ему хотелось спросить, каковы шансы, что Рис уцелеет. Так и не спросил, прекрасно понимая, что шаман и сам ничего наверняка не знает.
Когда вернулись обратно, небосвод уже начал светлеть, еще немного – и все тут заблещет так, что придется жмурить глаза. «Купаться в золоте» – что бы ни имел в виду тот, кто ввел в обиход красное словцо, а здесь это происходит каждое утро.
Мунсырех направился к караульным, сейчас будет им выволочка. Тибор, обогнув сонный лагерь, вышел на отмель. Он не жалел, что ввязался в эту историю. Есть вещи, которые он не любит, не одобряет, избегает, вещи, вызывающие раздражение или отвращение. Все не то в сравнении с грядущими «качелями». Мир, где воцарятся Унбарх и Гонбер в качестве двух главных божеств, вызывал у него абсолютное неприятие. Ага, жить на прокорм упырям, от которых не скроешься ни на этом свете, ни на том. Идите вы оба в Несотворенный Хаос. И вовсе он не свихнувшийся подражатель благородных героев из баллад, в предстоящей заварушке он будет драться за себя.
Позади зашуршали шаги. Еще не успев повернуться. Тибор определил: идет одна из женщин, Морская Госпожа.
Она неуклюже спустилась на отмель, остановилась рядом. Небольшая и округлая, как сдобная булка. Запах моря, от которого ей теперь вовек не избавиться, едва пробивался сквозь модные в Эонхо цветочные благовония.
– Позволь спросить, господин Тибор, знаешь ли ты, что для Кевриса будет самое главное?
Вопрос его озадачил. Просто и изящно. Не каждому удавалось вот так с ходу поставить его в тупик.
– Думаю, об этом лучше справиться у самого Кевриса, сударыня.
– Так сам он как есть не знает, ничегошеньки не говорит, а мне же надобно успеть самое главное для него сделать! – жалобно объяснила Лиузама.
Волосы цвета слоновой кости плащом стекали по плечам. Слегка запрокинутое лицо белело, словно плывущая в воде кувшинка. Желание вспыхнуло внезапно, с такой силой, что на миг дыхание перехватило.
А она, помолчав, добавила:
– Очень я благодарствую тебе за то, что пожалел и не стал губить моего братика младшего. Есть у меня золото и всякие другие подводные сокровища, проси чего хочешь.
Тибор ухмыльнулся:
– Так я ведь и попрошу, чего хочу…
– Ну так и попроси, кто ж тебе откажет, – застенчиво прошептала Лиузама, сделав утиный шажок ему навстречу.
Заварушка будет не сегодня, и за кустами тамарикса их на этой отмели никто не увидит.

Для шпионской вылазки Венуста превратилась в юную колдунью из Йефта, Гаян – в ее телохранителя, Рен – в служанку ругардийского происхождения. В кладовой нашлось все для маскарада, а кто-то еще спрашивал, зачем она натащила туда столько барахла!
Знатные йефтянки золотят брови, а губы красят черной помадой, чтобы жемчужная белизна зубов не вызывала сомнений. Кожа у них цвета бронзы, но эту проблему Венуста решила, поколдовав с притираниями. Гаян сбрил бороду, сохранив усы, и стал вдвое смуглее прежнего, как подгоревшая лепешка. Ренарне, чтобы никто ее не признал, достаточно избавиться от оружия и сменить штаны на юбку – зрелище будет настолько невероятное, что никому и в голову не придет… Впрочем, это Венуста попыталась съехидничать. Кроме мешковатого коричневого платья с морковным орнаментом-оберегом на вороте и по краю широких рукавов, Рен надела полагающийся рабыне кожаный ошейник с железной пряжкой, а волосы, брови и ресницы выкрасила в тусклый соломенный цвет – нестойкая краска потом смоется за один раз. Челку зачесали назад, вдобавок воительница смазала лицо зельем, чтобы кожа покрылась морщинами. Верная пожилая прислуга сопровождает сумасбродную госпожу, которой втемяшилось в голову совершить паломничество к руинам Марнейи. В последнем тоже нет ничего удивительного, многие из молодых магов этим увлекаются.
По просьбе Лиум обитатели Ибды украли в Орраде глюзу – новенькую, ярко раскрашенную, с балдахином на резных столбиках и четырьмя прикованными гребцами в придачу. Те были перепуганы до полусмерти, но Лиузама посулила им щедрую плату за службу. Все они носили рабские ошейники, а тут подвернулась возможность дать ходу, перед тем получив по дюжине золотых монет.
Пришлось подновить чары, защищающие Гаяна от морской болезни, но это минутное дело.
– Последний штрих, – утомленно вздохнула Венуста, издерганная непрерывными размышлениями о насущных проблемах. – Нам понадобится какое-нибудь милое ручное животное, в Йефте у благородных дам такая повальная мода. Во-первых, это усилит правдоподобие, во-вторых, возня с четвероногим питомцем отвлечет на себя часть внимания окружающих, что будет немаловажно, если встретим знакомых.
– Ящерицу изловим! – радостно выпалил один из троллей. – Или змеюку, их тут завались ползает.
– Спасибо, не то.
– А хочете, я прикажу в речке этого поймать… как его… крокодабла или крокозубла? – предложила Лиум. – Только пасть евонную завяжем, а то зубищ дополна и все острые.
– Только змеюки или крокозубла мне не хватало, – с уксусом в голосе процедила чародейка. – Требуется что-нибудь миленькое, пушистое, на худой конец песчаный хорек.
– Так у нас еще и собачка есть, – напомнила Рен. – Миленькая и пушистая, кто бы спорил, и ей тоже можно пасть завязать.
– Зачем? – тявкнул Пушок.
– Чтобы чего не ляпнул. Рис, отпустишь его с нами в город?
– Ага, можно, – согласился Рис.
– Только предупреди его, чтобы не болтал лишнего, – строго сказала Венуста. – Говорящая собака – это трогательное чудо, при условии, что она умилительно рассказывает о своей привязанности к хозяевам или произносит заученные наизусть мудрые изречения, а это безобразие несет всякую чушь. К тому же по-ругардийски, а мы, согласно легенде, прибыли из Йефта.
– А я могу по-каковски угодно, правда-правда! – заверил Пушок – и выдал то же самое еще на десятке языков, включая йефтянский. – Слыхали? И мудрую сказку могу рассказать, с моралью, где добро торжествует, а моржи посрамлены.
– Вот про моржей не надо, – решила Рен. – Этого здесь не поймут, потому что в глаза их не видели. И вообще будешь помалкивать, понял?
– Ну, хоть несколько словечек, а? О победе истинной добродетели над моржами…
– Дались тебе эти моржи, чего ты к ним прицепился?
– Не люблю их. Дразнятся.
– Забудь о них, усвоил? Мы идем на разведку, и ты нужен для прикрытия. Побудешь славненькой комнатной собачкой – очень нам всем поможешь, так что держи язык за зубами.
– Как велишь, сестрица хозяина.
– Рен, контролировать его будешь ты, – сказала Венуста. – Во-первых, так полагается, за левреткой госпожи присматривает доверенная прислуга, во-вторых, тебя он слушается.
– А чего она все время считает вслух? – Пушок издал звук, напоминающий хихиканье. – Во-первых, во-вторых, в-третьих… Умора, ага?
Ренарна схватила его за шкирку и встряхнула. Поделом, а то Венуста не нашлась, что ответить этой нахальной мохнатой козявке.
– Не обижай песика-то нашего, – неодобрительно протянула Морская Госпожа. – Он, чай, маленький, а ты большая, и руки у тебя мужицкие, враз шею свернешь.
– Ничего ему не сделается, – бросила Рен.
Лиум ревновала к ней Кевриса – смешно и наивно, по-детски: это же ее брат, потерявшийся и наконец-то найденный, и тут на́ тебе, объявилась еще одна самозваная сестра, с которой они, видишь ли, побратались! Ладно бы полюбовница, это Лиузама еще смогла бы принять, а то ведь у них какие-то странные, особенные отношения, недоступные для всех остальных. Что остается, если не выплескивать кипящую обиду, цепляясь за каждый мало-мальский повод?
Венусту отношения Рен и Риса тоже тревожили, хотя и по-другому. Как будто смотришь в водоворот. Как будто при этом ускользает что-то крайне важное, но еще немножко – и она догадается, в чем дело. Или как будто среди сонмища нужных и ненужных вещей рассыпано несколько фрагментов одного целого, которые надо найти и сложить вместе, да только она не представляет ни как они выглядят, ни где их искать. Если с этим справиться, она бы поняла насчет Риса и Рен что-то существенное… Однако необходимые детали тонут в общей неразберихе. Хаос, будь он неладен. Боги, создававшие Сонхи, могли бы внести в свое творение побольше упорядоченности и выверенной гармонии, но разве мнения Венусты кто-то спрашивал?
О загадке этой парочки она размышляла от случая к случаю. Сейчас ее занимали другие вещи.
Прежде всего – боевые чары, которые нужно будет навести на мальчишку перед поединком с Гонбером. Шансы у него, вероятно, есть, неспроста Лорма затеяла возню со шкатулкой. И родился он в священном месте: возможно, к нему пристала толика той древней магии, которая окутывает и бережет заповедное болото в Лежеде? Очень может быть, Лиум ведь рассказывала, что он появился на свет под вой поднявшихся из бездонных топей сторожевых тварей Тейзурга.
Каким оружием его снабдить? В первую очередь, безусловно, огонь. Бывает, что Гонбер устраивает поджоги, но при этом сам огня боится, как цыпленок кухаркиного ножа: это же так легко – делать другим то, чего не хочешь для себя! Значит, остановимся на колдовском огне, плюс самые надежные защитные заклятия.
Если бы только эти заботы, но Венусту еще и ревность мучила. Да, самая заурядная женская ревность, никуда не денешься. Тибор сделал выбор – дурацкая рифма и еще более дурацкая ситуация. Венуста прекрасно понимала, что ничего тут не переменишь: мужчины вроде Тибора такими, как она, не интересуются. Их влечет или что-нибудь до боли нездешнее – манящее наваждение, соткавшееся на границе яви и сна, нереальная Лаута сеххи Натиби, или совсем уж простое и незатейливое – крестьянская девка, прислуга в застиранном фартуке, с пахнущими луком руками. Лиузама, не стань она Морской Госпожой, тоже принадлежала бы ко второй категории.
Венуста не собиралась давать выход свой ревности, это будет пошло и некрасиво. И вообще не очень-то хотелось. И то, что Тибор увлекся этой простушкой, – косвенное признание высокого искусства чародейки, сумевшей привести ее внешность после пребывания на дне морском в пристойный вид. Но все же досадно до слез. Было бы куда справедливей, если бы Тибор достался ей, а Лиузаме – Айвар.
– Тебя что-то беспокоит? – спросила Рен, сидевшая рядом с ней под балдахином с кисейными занавесками, возвышавшимся над палубой глюзы.
– Личное, – неохотно отозвалась волшебница. – Мужчина, примерно такой, какие мне больше всего нравятся, у меня на глазах втрескался в деревенскую дуреху.
– Он втрескался не в нее, но как порядочный мужик не лезет туда, где его не хотят и не поймут. Вообще-то уважаю таких. А ты лучше оставь это, где лежало, и давай мы с тобой, когда все закончится, вместе махнем в Окреш? Честное слово, не пожалеешь.
– К твоему старому кузнецу?! Тавше Милосердная…
– Он нам обрадуется, вот увидишь.
– Он-то, конечно, обрадуется, не сомневаюсь…
– Вен, мы там потрясающе проведем время. Это лучше, чем сохнуть по первому встречному головорезу.
– И ты туда же… Мне всю жизнь предлагают всякое разное на выбор – кроме того, что мне действительно хочется. И жаловаться вроде бы не на что, сплошь и рядом бывает хуже, и удовольствия никакого.
– Поехали в Окреш, там получишь удовольствие, я тебе точно говорю.
– Перестань, это же Тейзург знает что такое! Мы с тобой две приличные дамы, с левреткой в корзине, и ты зовешь меня осчастливить визитом какого-то чумазого кузнеца…
– Да брось, какие мы приличные? Я наемница, ты ведьма, и вместо левретки у нас в корзине демон. Эй, Пушок, ты там не испекся?
– Я молчу, как ты велела, сестрица хозяина, – пропищали из корзины.
Ренарне Пушок прощал и окрики, и шлепки. Что бы она ни делала, глядел с обожанием: ведь она «сестрица хозяина» и Рису рядом с ней хорошо! Он никогда не обижался за себя, только за Риса. Нисколько не похоже на типичные реакции демона, подумала Венуста, опять начиная вязнуть в этой головоломке, не бывает таких демонов. Но сейчас главное не это, боевые заклятия для Риса – вот на чем надо сосредоточиться, а с его собакой можно будет разобраться и потом.

Последний оплот людской цивилизации на юге Заффаги. Дальше вдоль реки, к западу от Подлунной пустыни, лепились поселения черных троллей и элгезе – щуплого остроухого народца с белесым рожками вроде тех, что у козлят. Элгезе привозили на продажу тонкие серебрящиеся ткани, тролли – крокодилову кожу и слоновую кость. Несмотря на обветшалый вид, Ахса была достаточно оживленным местом и приезжих здесь хватало. Ибдара и Заффага были когда-то одной страной под дланью Унбарха, позже страна распалась на княжества, а язык остался один – ибдарийский.
Ахса выглядела, словно построенный из песка городок, добела высохший на солнце, начинающий осыпаться и потихоньку разваливаться. Пара сонных хоромин, похожих на причудливые окаменевшие раковины, только усугубляла это впечатление.
Гаян, Венуста и Рен сначала гуляли и осматривались втроем, потом разделились. Гаян зашел в чайную, где сидели сплошь мужчины, подруги пошли дальше.
Знатная йефтянка в дорогих шелках, изящная, златобровая, черные волосы заплетены в косички и уложены в замысловатую прическу, сквозь розовую дымку тончайшей мантии просвечивают журавли и цветы магнолии на верхней юбке. На шаг позади госпожи шествует рослая светлокосая рабыня с прелестной собачкой на руках. Ошейник левретки украшен бантом, повязанным в виде розы, вместо поводка – нарядный женский поясок. Словно группа с полотна модного салонного живописца, но вместо роскошного пейзажа или изысканного архитектурного ансамбля на заднем плане ветхая улица, выцветшая до неброских песочных оттенков.
Они скрылись за углом, и единственным ярким пятнышком на этой картине осталась большая бабочка, лимонная, с сине-зелеными глазками и пурпурной каймой, присевшая на растрескавшиеся серые перила невысокого крыльца. Гаян вошел внутрь, спросил похлебку «Девять рыб» со специями и чаю со сладким вином. Объяснялся на ломаном ибдарийском, коверкая и путая слова: он из Йефта, по-местному понимает с пятого на двадцатое.
Посетители говорили о ценах на слоновую кость, о наглом поведении солдат-варваров – хвала богам, скоро они отсюда уйдут и все станет по-прежнему. О том, что старый Сей-Харбурах, жрец Радеющего, совсем выжил из ума, а его сынок Сей-Сахтенат, шалопай и бездельник, сдружился с князем чужеземцев (видимо, имелся в виду герцог) и хлещет с ним вонючее огненное пойло, которые светлокожие варвары предпочитают хорошему вину, поэтому непонятно, куда катится мир. О райской красоте золотоволосой чужеземной принцессы-колдуньи, о том, что Лициль, вдова горшечника с улицы Овечьего Молока, путалась с демоном и родила от него двухголового младенца, которого утопила в речке, а тот возьми да и выползи и давай каждую ночь до рассвета скулить у нее под окнами – сама накликала беду. О том, что у почтенного Сей-Касената пропали двое слуг, молодой парень и старуха-нянька, и вряд ли они сбежали, вряд ли утонули, вряд ли их взяли демоны Хиалы, так что надо беречься, пока светлокожие варвары не ушли, недолго осталось потерпеть. «А что им, варварам, делать на юге, в стране троллей и элгезе», покачал головой худощавый рябой ахсиец в тюрбане из половой тряпки и с золотой цепью на шее. «Да кто их, варваров, знает», отозвался его тучный собеседник, «видать, хотят накупить без посредников слоновой кости и элгезийских шелков, а золотоволосая принцесса-колдунья ищет, верно, старинные волшебные вещи».
С улицы вошел юноша с чачанбой – музыкальным инструментом, похожим на лютню, но пузатым, как тыква, и с карикатурно длинным грифом. Разговор прервался. Положив перед бардом мелкую монету, Гаян покинул чайную.
В Ахсе пропадают люди. Лорма с герцогом получили от Унбарха ответ и в скором времени двинутся дальше на юг, к его цитадели.
Слежку Гаян заметил, обогнув обширное обветшалое строение, цветом и снулыми очертаниями напоминающее те древние костяки, что лежали на просторах молочайных равнин. Люди. Двое-трое. Оборванцы или зажиточные горожане, по виду не понять: в Ахсе и те, и другие одеваются, как последние побирушки в Эонхо.
Набросились, когда он забрел в тупик между глинобитной оградой с натыканными поверху камнями, за которой зеленели глянцевые кроны деревьев, и желтоватой саманной стеной двухэтажного здания без окон.
Все-таки трое. Драка была сумбурной и яростной, Гаяну повезло, что противники оказались не бойцами. Они пытались не убить его, а скрутить, накидывали на голову мешок, но он вывернулся и одного ударил ножом под левую грудь. Тогда второй тоже схватился за нож, а третий, еще безусый, с отчаянным, перепуганным лицом, отшатнулся и бросился бежать.
Нападавший рассек Гаяну рукав, но, получив две колотых раны, растерял весь пыл.
– Какого беса вам от меня понадобилось? – прошипел Гаян по-ибдарийски.
– Ты чужой, – дыша с присвистом, ответил усевшийся в пыль мужчина. – Мы хотели отдать тебя белым варварам. Им нужны люди, чтобы каждый день кормить демона-людоеда. Только люди, другие для него не годятся. Они возьмут наших, кого поймают или кого им продадут. Мы не хотели тебе зла, но что нам делать? Ты бы хоть одного из нас заменил… Больно… Ох, как больно…
Вот так-то. Гонбера надо кормить. Ежедневно. В Эонхо все об этом знают, но заговаривать об этом вслух с принцессой или с герцогом считается дурным тоном. Если же наплевать на приличия и завести об этом речь, Лорма терпеливо улыбнется и скажет: «Вы же должны понимать…» С легким нажимом на «должны».
– Я тоже не хотел тебе зла, – угрюмо отозвался Гаян. – Вы напали, я защищался. Ты знаешь, где людоед расправляется с жертвами?
– Хочешь его убить? – недавний противник усмехнулся, и на губах запузырилась кровавая пена. – Уже были смельчаки, назад не вернулись. Как выйдешь из города, иди в сторону Забагды и в сторону Харнанвы, посередине между ними увидишь хижину. Раньше там жил мудрый отшельник, потом она стояла ничья, а теперь будет проклятое место. Людоед уводит их туда, возвращается один. Если… ты… такой смелый…
Началась агония. Гаян добил его, вытер нож и, осмотревшись, зашагал прочь. Заброшенная хижина к юго-востоку от Ахсы. И времени осталось в обрез. Несколько дней.
Он узнал все, что нужно, теперь надо найти Рен с Венустой и уносить отсюда ноги, пока его не обвинили в убийстве. То, что он оборонялся, вряд ли покажется местным веским оправданием. Руку жжет… Да еще и кровь капает. Распоротым рукавом не обошлось, но рана несерьезная. Остановившись, он вынул из кармана бинт, навязанный предусмотрительной Венустой, замотал, как сумел, порезанное предплечье, затянул зубами узел. Эта зануда все-таки умница: боль сразу утихла – видимо, бинт заговоренный. А на голове ноет шишка, это врезали кулаком. Его счастье, что напали не профессионалы. Ремесленники, или приказчики из лавок, или наемные работники здешних богачей. Но оно же и плохо: Гаян теперь виновен в убийстве двух честных горожан. Если б не упустил третьего… Вот Тибор, наверное, не упустил бы, но Тибор не знает ибдарийского.
Он опять вышел на улицу, где стоял рассыпающийся старинный дворец цвета лежалых костей, когда в другом конце мелькнула Венуста в радужных йефтянских шелках. С ней был кто-то еще, кроме Рен.
А позади – возбужденные голоса. Гаян свернул в проулок за дворцом, без особой надежды толкнул рассохшуюся деревянную калитку в глинобитной ограде, засиженной мухами, сверкающими, как злые изумруды. Не иначе, хитроумный Ланки, напуганный перспективой «качелей» не меньше других богов, решил ему посодействовать, потому что калитка сразу распахнулась.
Затененный задний дворик. Вязанки прутьев, объемистая корзина с кизяковыми лепешками, треснувший глиняный кувшин в половину человеческого роста, бочка с крохотным болотцем на дне. Трогать бочку Гаян побоялся: не ровен час – развалится. Подпер калитку корзиной.
Небольшие окна, затянутые прозрачной тканью, напоминающей мушиные крылья, смотрели во двор подслеповато и безразлично. Движения Гаян нигде не заметил. Осторожно отвел занавеску, прикрывающую дверной проем, и попал в темный коридор. Внутри пахло вареным мясом и запущенным стариковским жильем. Там, где коридор поворачивал, звучали голоса. Знакомые, кстати.
– …Если почтеннейший Сей-Харбурах не будет возражать, мне бы хотелось рассмотреть эти барельефы вблизи.
Венуста говорила по-ибдарийски, имитируя йефтянский акцент. Ответила ей старуха:
– Наш господин позволит, госпожа волшебница. Сейчас его позову.
Сей-Харбурах выжил из ума, по мнению завсегдатаев чайной, услужливо подсказала Гаянова память.
Прокравшись туда, он обнаружил за аркой полутемный зал с каменным полом, двумя рядами колонн, барельефами, изображающими сцены с участием невиданных существ. Вдоль стен стояла скудная мебель, посередине лежал затоптанный красный ковер. Венуста увлеченно разглядывала барельеф, Рен остановилась рядом, держа на поводке Пушка, и озиралась. Сколько ножей спрятано под ее мешковатым платьем… Гаян предполагал, что не меньше полудюжины. Дверь, ведущая из зала на улицу, была затворена, свет яркими пучками падал внутрь сквозь высокие полукруглые окошки, превращая плавающие в воздухе пылинки в чистое золото.
Старуха ушла через противоположную арку, видневшуюся за дальним рядом колонн – там находилась лестница, которая вела, должно быть, в жилые комнаты на втором этаже. Гаян затаился возле проема. Можно появиться и объяснить хозяевам, что он пришел сюда следом за своей госпожой, но ведь он уже испытал на себе ахсийское гостеприимство! Лучше остаться в засаде – на случай, если здесь тоже замышляют какой-нибудь подвох.
Когда из-под арки появился тощий старец в драном халате, подпоясанном златотканым кушаком, чародейка повернулась к нему и с неспешным элегантным поклоном промолвила:
– Приветствую вас, почтеннейший Сей-Харбурах! Слышала я о том, что ваш дворец построен более двух тысячелетий назад, и о барельефах, запечатлевших сражения с народом арумалосто, вторгшимся в Сонхи из другого мира, и взяла на себя смелость попросить ваших домочадцев о дозволении посмотреть на это диво. Приношу извинения за свою дерзость.
– Не извиняйтесь, прекраснейшая, – дребезжащим голосом возразил хозяин, тоже отвешивая ей поклон. – Не может быть дерзким цветок, радующий потемки нашей старости своим чудесным ароматом и блистанием росы на нежных лепестках. Вижу я, вы не чужды волшебства, и вдвойне приятно встретить мудрую красоту и прекрасную мудрость!
А Гаян подумал: впечатляет, если этой развалине две тысячи лет – она ведь может в любой момент того… Хотя не факт, что именно сейчас. С опаской поглядел на темный от грязи потолок: кое-где проступали заштопанные паутиной трещины.
У Пушка зародились, видимо, близкие к этому соображения, и он тихонько протявкал:
– Знатный чертог, если так, а внутрь зайдешь – хуже собачьей конуры…
– А ну, проглоти язык! – шикнула Рен, пихнув его ногой.
– Это наш говорящий песик, он такую ерунду иногда несет… – начала сконфуженно оправдываться Венуста.
Сей-Харбурах повернулся к Ренарне с Пушком и мгновение разглядывал их, потом, не говоря ни слова, опустился на колени и простерся ниц.
– Простите, почтеннейший, вам нехорошо? – озадаченно осведомилась чародейка.
– Пусть высочайшая госпожа не сердится на смертного, ползающего в пыли, – глухо пробубнил старик, не поднимая головы. – Узрел теперь, кто почтил своим сиянием мое недостойное жилище!
– Я всего лишь служанка при госпоже волшебнице, почтеннейший господин, – играя свою роль, смиренно произнесла Ренарна, одновременно погрозив псу кулаком.
– Прошу вас, встаньте, – добавила Венуста.
– На то воля ваша, – Сей-Харбурах оторвал голову от пыльного ковра, но подняться с колен не спешил. – Зрю я, кто здесь воистину госпожа, а кто сподобился дивной чести быть при ней в услужении, но если не велите, не буду о том… Угодно ли вам отведать моей скромной пищи, прекраснейшие небожительницы?
Сбрендил, так и есть, решил Гаян, прислонившись к стене, чтобы избитое тело насколько возможно отдохнуло.
Сей-Харбурах хлопнул в ладоши. Давешняя старуха и еще один пожилой слуга вытащили на середину зала низкий столик темного дерева, принесли из угла и разложили вокруг три мунты – большие подушки для сидения, набитые высушенной травой. Подали угощение: холодный чай, сладкое вино, отварное мясо, лепешки с овечьим сыром, смесь нарезанных ломтиками фруктов в расписной глиняной миске. Полоумный старец потчевал своих гостий, рассыпаясь в изысканных комплиментах и туманных благоговейных намеках. По ходу дела Венуста вытянула у него сведения, которые Гаян уже успел получить. Ругардийцы собираются покинуть Ахсу дней через десять. Совпадающая информация из разных источников, задача выполнена, теперь унести бы отсюда ноги.
Рано расслабился. Пришел еще один ибдариец – молодой, одетый с претензией на щеголеватость, и, разглядев, перед кем расстилается его родитель, заносчиво процедил насчет «ядовитого йефтянского пустоцвета, вознамерившегося захватить охотничьи угодья благородного льва».
– Простите его, высочайшие из прекраснейших, – не давая дамам времени оскорбиться, взвился старец. – Он дурак!
И после этого исчерпывающего объяснения приказал:
– Ступай за мной, Сахтенат. Примите мои извинения, ослепительно сияющие, ваш верный слуга скоро вернется. Усладитесь пока этим недостойным ваших премудрых уст вином…
– Что вы, почтеннейший Сей-Харбурах, вино превосходное, – учтиво пропела чародейка.
Отец и сын ушли под арку. Гаян, чуть поколебавшись, бесшумно двинулся в ту же сторону по коридору – и не ошибся: в другом конце, за поворотом, находился проем, выводящий к лестнице на второй этаж. За старыми досками стенной обшивки, до сих пор сохранившими слабый аромат благородной древесины, шуршали и потрескивали хитином насекомые, а сверху, если прислушаться, доносились негромкие голоса:
– Отец мой, Ругарда и Йефт на ножах, это ни для кого не секрет, и йефтянская ведьма может быть шпионкой, а ты принимаешь ее, как дорогую гостью! Я пил рату с герцогом Эонхийским…
– Сахтенат, с кем и какую дрянь ты пил – это твоя беда, не превращай ее в беду отчего дома. Ты ведешь себя непочтительно, как свинья из басни, званная за стол слепым купцом. Сейчас же воротись в зал, смиренно поклонись волшебнице с золотыми бровями и обсидиановыми губами, а перед той женщиной, что надела рабский ошейник, нижайше прострись ниц и не поднимай головы, покуда высочайшая не дозволит.
– Перед рабыней?! Отец мой…
– Что она рабыня – наваждение для непосвященных. Пускай люди болтают, что мой разум подобен уже не солнцу в зените, а тлеющей головешке, но я еще не разучился видеть, и от меня не укрылось, кого  эта женщина связала своим пояском! Не дано мне знать, кто она, – в голосе старца прорезалось хриплое исступление, – Двуликая, Милосердная или Неотступная, однако я вижу, кто  ей безропотно повинуется. И могу представить, что будет, если она спустит его с привязи… Не гневи богов, Сахтенат, исполни мой наказ.
– Отец мой, или эти ведьмы тебя околдовали, или правду говорят в Ахсе, что твой разум угасает, как головешка, и ты больше не можешь быть главой нашего дома!
– Ах ты, репей в ослиной заднице…
Стараясь не производить ни малейшего шума, Гаян вернулся обратно и вошел в зал. Рен встрепенулась, но, узнав его, так и не вынула из рукава то, что там было припрятано.
– Идемте отсюда, – шепнул Гаян. – Пока они спорят. Сразу на пристань, мне пришлось убить двоих местных, расскажу потом.
Рен подхватила под мышку пса, Венуста на прощание вручила серебряную монету возникшей из-за колонны старухе-служанке, и они вышли на раскаленную невзрачную улицу.
Гаян оглянулся на дворец: с первого взгляда определил, что постройка старинная, но не подозревал, что это такая несусветная древность.
– Он довольно странно себя вел, – на ходу заметила Венуста.
– На него произвел впечатление Пушок. Скорее!
Уйти без суматохи не получилось. Толпа асхийцев, в том числе парнишка – сообщник тех двоих, кого Гаян прирезал. Не имеет значения, что защищался, что у него не было выбора. У них ведь тоже выбор невелик: или отдать на растерзание чужака, или кто-то потеряет своих близких, доверенных слуг, давних приятелей. «Вы же должны понимать…» – прозвучал у Гаяна в ушах проникновенно мягкий и в то же время категоричный голос Лормы.
Толпа – ну, или не толпа, а группа из пятнадцати-двадцати человек – валила по улице, ведущей к городским воротам. Трое шпионов, по другой улице, ее опережали, но какая разница, где настигнут, в городе или на выжженном солнцем склоне за воротами?
– Вен, доставай свой фикус! – с прищуром глядя на взбудораженных горожан, потребовала Ренарна.
– Что? – растерянно пролепетала чародейка.
– Фикус давай сюда, живо! Перекрой им выход.
Венуста кивнула, остановилась и, сделав кистями обеих рук неуловимый жест, извлекла из ниоткуда кадку с растением под стеклянным колпаком. Охнув от тяжести, уронила. Стекло разбилось, глиняный сосуд раскололся, но это уже не имело значения. Взметнулись стволы, раскинулись ветви, ливнем упали воздушные корни, тоже превратившись в колоннаду стволов – и ворота Ахсы скрылись за непролазным баньяном.
– Шикарно! – прокомментировал колдовство Пушок. – Моржей бы так шугануть…
– А кто-то еще говорил, зачем фикус, – с легкой растерянностью глядя на дело своих рук, вздохнула Венуста.

Выслушав рассказ Гаяна, она с ходу припомнила полтора десятка древних существ, способных к метаморфозам, которые могли бы произвести на узревшего их истинный лик такое впечатление, как Пушок на Сей-Харбураха. Что ж, если старые боги Сонхи, заинтересованные в победе Риса, расстарались послать ему помощника… Но ведет себя этот божественный помощник весьма странно, так что возникают некоторые сомнения в его божественной вменяемости.
В конце концов Венуста отложила проблему Пушка на полочку с ярлыком «Для последующего изучения» и занялась огненными чарами. Достав из своей кладовой нужные ингредиенты, она приступила к варке зелья. Начала при свете заката, продолжала всю ночь, заклинаниями заманивая к себе в котел звездный огонь, и закончила, когда взошло солнце.
Айвар тоже не спал, сидел в сторонке, глядя на нее с обожанием и доверчивым восторгом. Если бы на нее так же смотрел Тибор… Но Тибор ни на кого так смотреть не будет. Не та натура.
Готовое зелье выглядело, как вязкая темная жидкость в багровых и золотых переливах. Сняв и накрыв крышкой котелок, Венуста попросила Рен и Гаяна сторожить его по очереди, не спуская глаз, чтобы никто не трогал.
Проспала она больше суток, до следующего полудня. Сколько сил ушло на волшбу… По зрелом размышлении даже удивительно, что ее вообще на это хватило.
Тролли, сходившие на разведку, подтвердили, что Гонбер устроил себе личное капище в той хижине, о которой говорил напавший на Гаяна ахсиец. Постройка небольшая, сложена из кирпича-сырца, внутри все заляпано кровью, и мухи, по словам троллей, «пасутся тучами», а неподалеку есть ложбина, почти доверху заваленная гниющими человеческими останками. Местность ровная, как стол, спрятаться негде. Ближайшее подходящее укрытие, нагромождение камней, находится на изрядном расстоянии: хижину оттуда видно, однако что делается возле нее, в подробностях не рассмотришь.
– В любом случае Рису придется пойти туда одному, – предупредила Венуста.
– Трое-четверо смогут спрятаться в хижине, – недобро прищурившись, возразил Тибор.
– Нельзя. Когда Рис задействует огненные чары, добровольцы получат серьезные ожоги. Он будет защищен от магического огня, но это не распространяется на остальных.
– Мы спрячемся за камнями, – решил Мунсырех, – и я загодя обойду вокруг хижины с зеркалом. Слыхали, госпожа, о зеркальной магии троллей? Мы будем все видеть и слышать, словно в нескольких шагах от места, и если Рис не справится, придем на помощь.
– Если чары не сработают, чего не должно быть, это самые сильные огненные чары, тогда не факт, что нам поможет довести дело до конца численный перевес, – нехотя пробормотала Венуста.
– По крайней мере, вытащим его, – сверкнув глазами из-под тигровой челки, сказала Рен.
Тибор молча кивнул.
– А мы успеем вовремя добежать? – усомнился Тахгры, один из самых быстроногих троллей.
– Я успею! – заявил Пушок.
Рен ласково потрепала пса по загривку, тот лизнул ей руку.
– Только не кидайся раньше времени, – попросил Рис. – Если кто-то из вас окажется рядом, я, наверное, не решусь использовать эти чары.
– Вот именно, – подтвердила чародейка.
Тавше Милосердная, она ведь не боевой маг, и ей совсем не хочется брать на себя такую ответственность. Но отступать некуда, все решено, зелье сварено. И альтернативы никакой: ее ужасал грядущий мир «качелей», уж лучше обратиться в ничто, шагнуть за Врата Хаоса. Быть может, ее давний навязчивый кошмар как раз это и предвещал?
После подготовительного обряда, выполненного Венустой с особой скрупулезностью, Рис выпил кубок зелья, а оставшейся жидкостью, раздевшись донага, обмазался с головы до ног.
– Как себя чувствуешь?
– Жжется… – прошипел он, снова натягивая одежду. – Но терпимо.
– Это скоро пройдет. Только не вздумай произнести инициирующее заклятие раньше времени, все вокруг спалишь. Еще вот что… – она оглянулась на остальных. – Ты не мог бы честно ответить на один мой вопрос?
– Тогда вы тоже ответьте на мой, хорошо?
– Если сумею. Откуда взялся Пушок?
– Не могу сказать, извините. Это чужая тайна. А кто такая Лаута сеххи Натиби?
– Ты ведь не ответил на мой вопрос, вот и я на твой не отвечу.
Он слегка пожал плечами – необидчиво, словно думая уже о чем-то другом. Отошел, уселся на траву, глядя сквозь занавешивающие лицо волосы на ущербную восковую луну. Подошла Рен, села рядом.
– Ага, мне страшно, – произнес Рис, как будто в ответ на невысказанное. – Еще бы я не боялся. Но это не важно, боюсь или нет, Живодера я прикончу.
Тролли столпились в стороне, их бард, Тынаду, настраивал банджо. Всхлипы инструмента плыли сквозь тихий шорох сиреневых сумерек, замирая над рекой, все еще блестящей, и над распростертой к югу каменистой равниной. Тростник превратился в тревожно шелестящую темную массу. Венуста, неожиданно озябшая, впитывала окружающие звуки, усилившиеся речные запахи и меркнущий свет, словно сама была здешним растением, обмирающим от тихой вечерней печали. Хотела бы она оказаться способной к такой метаморфозе… Тогда ей не приходилось бы участвовать ни в каких заварушках.
– Идите сюда! – позвал Мунсырех. – Танцевать будем! Танец перед боем, так полагается.
Тынаду ударил по струнам. Слухом он, в отличие от Айвара, обделен не был, и мелодия полилась властная, захватывающая, первобытно свирепая. Тролли, враз сорвавшись с места, хлопали себя по бедрам в такт музыке. Грузный шаман двигался медленнее, чем остальные, но выглядел угрожающе, словно пустилась в пляс осадная башня. Тибор минуту-другую любовался своими чешуйчатыми друзьями, потом шагнул к Рису, схватил его за руку и втащил в круг, что-то сказав при этом Ренарне (редкий случай, они же друг с другом почти не разговаривают). Рен присоединилась к танцующим, призывно махнув рукой Гаяну.
Заметив, что Айвар вытащил из футляра лютню, Венуста подошла к нему и тихонько посоветовала:
– Не надо. Это их специфический обряд. Вдруг им не понравится?
Послушался. Она опасалась главным образом того, что троллей рассердит бесталанное музицирование несчастного песнопевца.
Лиум вперевалку приплясывала на месте, потихоньку подбираясь все ближе к остальным. Видно было, что ей и хочется к ним, и в то же время она стесняется своей неуклюжести.
– Тебе, Морская Госпожа, танцевать с нами не надо, ты не воин, – остановил ее Мунсырех. Потом повернулся к Венусте: – А ты, госпожа, иди в круг!
Гм, она, значит, теперь тоже «воин», дожили… Но если от нее требуют, чтобы она что-то делала – она постарается сделать это хорошо. Венуста вытащила из прически жемчужные шпильки, тряхнула головой, чтобы волосы рассыпались по плечам, сбросила туфли, оскалила зубы и яростно заколотила пятками в сухую землю. Тролли встретили ее одобрительным улюлюканьем.
В этой неистовой круговерти величаво плыл огромный шаман, бесновались его сородичи, лихо, как двадцатилетние, отплясывали Тибор и Рен. Гаян старался от них не отставать, хотя и не было в нем того же задора. То там, то здесь мелькал гибкий и верткий, как ящерка, Рис, и вокруг него белой молнией вился пес-демон по кличке Пушок. Венусте, захваченной колдовством танца, больше не хотелось превращаться в растение. Лучше быть вместе с ними – и победить.

Перед выходом на Тибора напало смутное тянущее чувство, давненько с ним такого не случалось. Что-то в этом роде он испытывал много лет назад, когда брался за свои первые заказы (дерюжники не в счет, тех он убивал в охотку, осуществляя выстраданную, можно сказать, мечту).
Пусть Рис выживет. Когда начнется, ему ничем не поможешь. Остается надеяться на собственную науку, вбитую в парня, и на чары Венусты.
Отправились все, кроме Лиум. Ей не поспеть за остальными, на марше она будет всех задерживать – хвала Акетису, этот простой довод до нее дошел. Если предприятие закончится плохо, водяные жители о ней позаботятся.
Пушок сидел в корзине, которую нес за спиной один из троллей. Он переживал за Риса, но отговаривать его не пытался. Решения хозяина не обсуждаются, вот так-то. В некотором отношении этот чокнутый говорящий пес был образчиком дисциплины и повиновения.
Переход Тибора взбодрил, несмотря на жару. То, что грызло душу, разжало челюсти и уползло в дальний темный угол. До следующего подходящего момента.
Рис тоже казался бодрым, и не разберешь, каково ему на самом деле. Шаман распорядился, чтобы все приноравливались к его темпу. Не годится, если он устанет.
Как и перед прошлой вылазкой, Мунсырех принял снадобье «Волчья прыть». Утонченная столичная волшебница шагала по каменистой пустоши так, словно всю жизнь провела в кочевьях. Практичная походная одежда, волосы заплетены в косу, на лице застыло целеустремленное выражение, сухощавое тело двигается легко и экономно, в каком-то, пожалуй, механическом ритме. Последнее Тибора насторожило, и на привале он спросил у Ренарны:
– С госпожой Венустой все в порядке?
– Вполне, – усмехнулась та. – Она сейчас не Венуста, а «быстроногая Франита» – малая сущность, которую она использует в таких случаях. Когда придем на место, снова станет собой.
Сидевший рядом Мунсырех неодобрительно качнул головой, но ничего не сказал. Тибор знал, что старый тролль считает «дробление сущности» рискованной и ненужной игрой, человеческой блажью, которая может завести Тейзург с Унбархом знают куда. По его мнению, этим балуются недальновидные люди, стремясь выгадать на мелочах, а умные тролли так не делают.
Антипатия к Ренарне во время вчерашнего танца рассеялась без остатка. Теперь Тибор видел в воительнице не воплощенный вызов своему мужскому достоинству, а надежного товарища, который, можно побиться об заклад, в деле не подведет. Мощная штука эти тролльи боевые пляски, после них многое встает на место.
Айвар, увязавшийся за Венустой, еще и лютню с собой захвативший, плелся в хвосте: пусть и привык к пешим переходам, но не по такой жаре.
Переночевали, не разжигая огня, внутри магического круга. На рассвете отправились дальше, наступая на собственные тени, и вскоре увидели ту самую хижину.
Ахса приподнималась темным гребнем над северо-западным горизонтом, а крепости и вовсе не было видно. Камни, за которыми можно спрятаться, напоминали остатки разрушенного укрепления из тесаных плит. Удобный наблюдательный пункт. Хижина отсюда казалась игрушкой, которую смастерили из обрезков картона и держат на ладони.
На юго-востоке простиралось до окоема желтовато-серое песчаное море. Сама Подлунная пустыня приползла посмотреть на поединок Риса и Гонбера… Хотя нет, ниоткуда она не приползала, испокон веков была здесь. Просто и ахсийцы, и ходившие на разведку тролли о ней не упоминали, как об элементе, не имеющем отношения к делу.
Тахгры и Кувби осторожными перебежками добрались до постройки, просигналили, что там никого нет. Настала очередь шамана и Риса.
– Не выпускайте Пушка из корзины, – попросил на прощание мальчишка. – Если ему покажется, что со мной плохо, он может броситься на помощь, хотя это будет не нужно. Понял, Пушок? Не выскакивай, пока не скажут. В общем, за меня не беспокойтесь.
Рен обняла его. Тибор подался вперед, но обнять не решился. Венуста, снова ставшая Венустой, пробормотала вслед оберегающее заклинание.
Мунсырех обошел хижину по широкому кругу, творя свои зеркальные чары, и после этого тролли направились обратно. Оставшийся в одиночестве Рис присел возле южной стенки, чтобы его не могли заметить со стороны Ахсы.
Грамотней спрятаться внутри, но там, по рассказам разведчиков, кровища, и вонь, и мухи, и засохшие обрезки внутренностей. Тибор не был уверен, что ему самому было бы не тягостно и не мерзко сидеть в засаде в таком помещении – хотя при крутой необходимости или за тройной гонорар смог бы, пожалуй.
Вернувшись, шаман вынул из висевшей на поясе сумки овальное зеркальце в щербатой и потемневшей серебряной оправе. Сжимая его в руке и что-то бормоча речитативом, выполнил сложный пасс, как будто нарисовал в воздухе причудливый узор – и люди, за исключением знакомого с этим трюком Тибора, тихо ахнули. Даже Венуста. Перед ними повис призрачный зеркальный овал размером с дверной проем, и в нем была видна все та же хижина, но как будто она находилась рядом, в десятке шагов.
– Потрясающе! – заметила волшебница. – И долго продержатся ваши чары?
– До полудня. Потом их придется обновить.
Когда Мунсырех поворачивал маленькое зеркало, сопровождая эти движения односложными командами, картина менялась: можно было увидеть, что происходит с другой стороны хижины, или рассмотреть, словно вблизи, Риса, задумчиво и невесело глядящего на пустыню.
Тибора снова охватило тревожное тянущее чувство.

Изнывая в ожидании, Гаян утешался тем, что случалось ему бывать в переделках похуже – и ничего, уцелел… Возможно, только для того, чтобы сгинуть сегодня?
Нет даже лошадей, чтобы сбежать в случае провала, их тут негде было бы спрятать. Да уж, пришли победить или умереть… Если эти огненные чары такие мощные, почему ими раньше против Гонбера не воспользовались?
Гаян посмотрел на Венусту. Та сидела неподвижно, закутавшись в мантию из жемчужно-серого шелка, лицо затенял капюшон: видны бледные щеки, напряженно сжатые фиолетовые губы, острый подбородок. Глаза спрятаны. Зародилась нехорошая мысль, что она не слишком уверена в своих чарах и теперь, возможно, жалеет, что ввязалась в эту историю.
– Лошадь! – встрепенулся один из троллей. – Сюда.
Всадник приближался со стороны Ахсы. Рис тоже услышал стук копыт, выпрямился, выглянул из-за угла хижины, отступил обратно.
Когда мул мышастой масти пересек границу обозначенного Мунсырехом круга, его изображение появилось в волшебном зеркале. Седоков было двое. Гонбер – и позади, на крупе, сонного вида парень в непрезентабельной ахсийской одежке. Видимо, обмороченный, иначе не ехал бы на убой с такой безмятежной физиономией.
Гонбер натянул поводья. Почуял постороннее присутствие?
– Еще! – тролль с самым острым слухом снова показывал в сторону города. – Много!
Вдали клубилась пыль, как будто на этот раз из ворот Ахсы вылетела целая кавалькада. Терпение горожан все-таки лопнуло, и они бросились в погоню за Живодером? А что же герцог с Лормой и местный князек, подкупленный, по словам Сей-Харбураха, богатыми подарками белокожих варваров и рецептом изготовления божественного напитка раты из любой подножной дряни?
Венуста откинула капюшон, переглянулась с Мунсырехом.
Кто говорил, что стоит составить безупречный план, гарантирующий успех, и на практике непременно вылезет куча непредвиденных факторов, которые всю безупречность в два счета сведут на нет? Кажется, кто-то из древних магов, прославившихся своим пристрастием к авантюрам.
Гонбер с подозрением озирался, едва ли не принюхиваясь.
– Лорма и герцог! – стиснув миниатюрные костлявые кулачки, пробормотала Венуста. – Чтоб их Тейзург…
Гаян, холодея, понял, что она имеет в виду скачущих во весь опор всадников.
– Вы уверены? – спросил Тибор.
– Да.
– Тогда готовься! – он окинул взглядом свою чешуйчатую команду.
Драка пеших троллей с кавалерией – незабываемое зрелище. Однажды Гаян это видел. Тролли, уворачиваясь от копыт, хватаются за поводья и выпущенными на всю длину когтями рвут шеи лошадям или запрыгивают им на спины и сбрасывают всадников. Лучше всего это получается у молодых – быстрых, прытких, еще не успевших огрузнеть. Но если троллей всего-то дюжина, а верховых несколько десятков…
Гонбер все-таки спешился, с выражением настороженного недоумения и недовольства оглянулся на приближающуюся кавалькаду. По неписаным законам, когда он уединялся, чтобы покушать, никто ему не мешал – все делали вид, что не знают, где и чем он занимается.
Его покровители на скаку что-то кричали, однако и высокий голос Лормы, и мощный бас герцога Эонхийского тонули в грохоте копыт.
Рис вышел из-за хижины, и Живодер мгновенно подобрался, его холодные черные глаза по-звериному вспыхнули. Разве какой-то мальчишка может быть для него опасен? Но, похоже, он все-таки ощущал в Рисе непонятную опасность – инстинктивно, загривком. Инстинкты не обманывают.
У Риса тоже горели глаза сквозь спутанные пряди. Всадников он, конечно, видел, но все внимание сосредоточил на противнике и на своей задаче.
– Ты! – Его взгляд впился в ахсийца, который безучастно сидел на мышастом муле. – Очнись и убирайся отсюда!
Этого оказалось достаточно, чтобы разорвать опутывающие чары Гонбера. Парень заморгал, словно его внезапно разбудили, увидел, где находится, понял, что это за место, издал вопль раненого кролика, чуть не свалился с мула, неловко перехватил поводья – и рванул с места в карьер, даже не потрудившись перебраться с крупа в седло.
Зрачки Риса полыхнули багрово-золотым, губы зашевелились. Живодер от него попятился, он шагнул следом, охваченный разгорающимся красноватым ореолом.
С яростным воем шарахнувшись назад, Гонбер упал на четвереньки… Нет, на четыре лапы. Он выглядел уже не человеком, а узкомордым черным зверем величиной с большую собаку. Мускулистое поджарое тело теплокровного хищника отливало хитиновым блеском и делилось на сегменты, как у насекомого.
Рис оторопел и сбился. Как будто заколебался, читать инициирующее заклятие сначала или продолжать с того места, на котором замолчал. Выбрал второй вариант, Венуста с облегчением вздохнула: правильно. Вскинул скрещенные руки, чтобы защитить горло и успеть договорить до конца, даже если Гонбер-зверь на него прыгнет, тоже правильно. А ругардийцы были уже близко, и герцог Эонхийский, крупный седоусый мужчина, выбросив вперед руку с растопыренными пальцами, что-то проревел – одновременно с тем, как Рис произнес последние слова.
Сверкнула красно-белая вспышка. Венуста издала отчаянный стон сквозь зубы.
Конников около полусотни, и никаких троллей на них не хватит… В призрачном зеркале было видно, что лишившийся багрового ореола Рис и припавший к земле Гонбер-зверь стоят друг против друга, как перед дуэлью.
– Конец, – процедил Тибор. – Выпускайте белую бестию.
– Дадим бой, госпожа? – взглянул на Венусту Мунсырех.
– Да! – ответила чародейка зло и решительно, Гаян ее такой еще не видел.
Тахгры начал рвать когтями удерживающие крышку веревки, перед началом завязанные на несколько узлов, чтобы пес не выбрался из корзины раньше времени.
На лица Тибора и Рен было страшно смотреть.
«Боги, лишь бы он чуть-чуть продержался», – глядя на лохматого худого мальчишку в кольце врагов, взмолился про себя Гаян. Толика последнего шанса еще осталась, Пушок умеет летать…
В этот момент Гонбер прыгнул, и Рис, вместо того чтобы отскочить в сторону, прыгнул ему навстречу.
Со зрением Гаяна произошло что-то странное… Или не с его зрением, а с волшебным зеркалом, созданным магией тролльего шамана? Риса там больше не было. С черным зверем сшибся другой зверь – уступающий ему в размерах, рыжевато-серый, с довольно длинным хвостом, только это и удалось рассмотреть, прежде чем они покатились яростным клубком.
– Все-таки оборотень, – буркнул Мунсырех.
Противники с рычанием отскочили друг от друга. С исцарапанной морды зверя-Гонбера капала кровь, а зверь-Рис припадал на раненую лапу, выгибал дугой спину и шипел. Это оказалась крупная кошка с кисточками на ушах.
– Тавше… – ахнула Венуста. – Дайте сюда Пушка, скорее!
– Сейчас, – пропыхтел возившийся с корзиной тролль. – Так замотали, словно там дракон…
Изнутри доносился панический скулеж.
Рис и Гонбер снова сцепились. Кот висел на загривке у черного, тот пытался его стряхнуть. За звериной дуэлью наблюдали всадники: герцог – мрачно, Лорма – с диковатым испуганным выражением, словно была не принцессой крови и регентом ругардийского престола, а пойманной с поличным начинающей воровкой, остальные, солдаты и офицеры, выглядели до ступора ошеломленными.
Зверь-Гонбер упал и перекатился, рассчитывая придавить своего врага, но тот, извернувшись, полоснул его по носу и опять впился когтями в холку.
– Убейте его! – крикнула Лорма. – Эту тварь, кота, убейте немедленно! Убейте кота!
У солдат были луки и арбалеты, но начни они стрелять, могли попасть в Гонбера. Лошади беспокойно переступали и фыркали.
– Вот он! – Тахгры за шкирку извлек из корзины молотящего лапами Пушка.
– Дай сюда, – Венуста схватила пса в охапку. – Пушок, хороший мой, твой хозяин сражается, но если я вместо него назову твое настоящее имя, ты сделаешь то, что я скажу?
– Хозяина надо спасать?
– Надо разогнать врагов, которые стоят вокруг, а с главным врагом он разберется сам. Ты ведь помнишь, что он говорил перед боем?
– Помню. Хозяин велел не мешать. А ты правда знаешь, как меня зовут?
– Теперь знаю, – волшебница поставила его на землю. – Надо, чтобы ты сейчас помог хозяину, но для этого ты должен стать самим собой. Видишь тех всадников около дома? Взять их, Дохрау!
Белый песик благодарно вильнул хвостом.
– Это и есть мое имя! Я – Дохрррау!..
Тонкий голосок перешел в свирепое басовитое рычание. Взметнулся вихрь, обдав людей и троллей леденящим зимним холодом, и вслед за этим порыв ураганного ветра, взметая пыль и камни, обрушился на ругардийцев.
Конское ржание. С хижины сорвало крышу. Кого поволокло по земле, кого понесло по воздуху, как осеннюю палую листву или вырезанных из бумаги кукол, зрелище было жутковатое и странное. Почти тотчас в южной стороне загрохотало, оттуда тоже налетел ветер, на этот раз сухой и жаркий, с пригоршнями песка.
Над пустошью закрутился вихрь, из которого доносилось остервенелое рычание, словно подрались не на жизнь, а на смерть два матерых пса. Ветер нещадно рвал одежду и волосы, умчал к горизонту, словно перекати-поле, корзину, в которой путешествовал Дохрау, заставил виться и плясать далекие пески, так что юго-восток затянуло колышущимся желтовато-серым маревом. Потом вихрь поплыл на запад, во владения Анвахо, и сквозь пелену медленно оседающей пыли вновь проглянуло солнце.
Зеркало Мунсыреха в этой катавасии уцелело. Что ему сделается, если оно нематериальное? Из дверного проема хижины высунул длинную хищную морду черный зверь, а из-за угла выглядывал кот с порванным ухом: они собирались продолжить поединок.
– Моя возлюбленная госпожа, как вы догадались, что Пушок – Пес Зимней Бури? – восторженно поинтересовался всклокоченный Айвар.
– Очень просто, – чародейка нервно поежилась и плотнее запахнула изодранную, как парус после шторма, мантию, которую тоже чуть не унесло ветром. – Во-первых, известно, что Дохрау безумен, а Пушок явно был не в своем уме. Во-вторых, моржи. В-третьих, Рис родился в Лежеде, на священном болоте. И, наконец, в-четвертых, хозяин Дохрау – Камышовый Кот. Вот этот самый, в зеркале.
– А… – бард приоткрыл рот и выпучил глаза, отчего стал похож на вытащенную из воды рыбину с растопыренными темными плавниками. Потом скинул с плеча футляр с лютней. – Надо же ему спеть, поскорее, пока не убежал…
– Что – спеть?!
– Песнь о Марнейе, чтобы вспомнил! Я спою громко, он услышит.
– Потом споешь, ему сейчас не до того, – пресекла эту идею Венуста. – Нельзя его отвлекать.

После того как Пушок превратился в Дохрау, способность к анализу на некоторое время покинула Тибора. Вокруг творилось что-то легендарное и бредовое, а он мог только смотреть, без комментариев. Потом сквозь это внутреннее оцепенение начали пробиваться первые ростки выводов: вот, значит, что за «волшебная кошка» покусала Сарабтена… и теперь ясно, каким образом Рис вывернулся из веревок и удрал от работорговцев.
В зеркале черный зверь с окровавленной расцарапанной мордой поднялся на задние лапы… Уже не зверь – человек. И никаких царапин на лице.
Одетый и вооруженный (он ведь не обыкновенный оборотень, а вроде мага-перевертыша), Гонбер озирался, высматривая врага. Хоть бы котяра догадался броситься наутек – сюда, к своим… Но у него же не в порядке лапа, быстро бежать не сможет. Тибор скрипнул зубами и выпрямился во весь рост.
– Ну что, рванули?
Ренарна тоже вскочила.
– Стойте! – окрик шамана заставил замереть на месте и людей, и изготовившихся к низкому старту троллей. – Смотрите!
Мунсырех показывал на зеркало.
– Что это за парень? – пробормотала Рен. – Он же не из войска герцога, я бы такого не пропустила…
Парень стоял на том месте возле стены, где мгновение назад находился ощерившийся на Живодера кот. И это был не Рис.
Лет шестнадцать-семнадцать. Выше Риса и шире в плечах, довольно худощавый, но мускулистый – изящество и стать юного аристократа, которого с пеленок обучали благородным боевым искусствам. Смуглая кожа золотистого оттенка, длинные светлые волосы почти до пояса. Поразительно красивое точеное лицо, причем назвать его смазливым язык бы не повернулся: красота дикого пейзажа, а не взлелеянной нарядной клумбы. Простая одежда не похожа ни на ругардийскую, ни на ибдарийскую: туника, подпоясанная широким ремнем, штаны заправлены в шнурованные мокасины, на поясе меч и кинжал.
– Кто это? – вслед за Ренарной с наивным удивлением поинтересовался Тахгры.
– Тот, кого мы знаем, как Риса, – тихо ответила Венуста. – Так он выглядел в своей предыдущей человеческой жизни, когда его звали Хальнором Тозу-Атарге. Тейзург поставил условие, что он сможет покинуть зачарованное болото, если опять станет человеком, но не додумался сделать оговорку насчет возраста, и в результате Хальнора унесли оттуда новорожденным младенцем. Он все-таки услышал жалобы кунотайских беженцев и пришел, чтобы помочь, но не так, как они ожидали, поэтому никто ничего не понял. Явиться на их зов магическим способом он, очевидно, не мог, поскольку из-за проклятия потерял свою прежнюю силу. И когда он вернулся, никто его не узнал, кроме Лормы, сразу решившей от него избавиться, и сумасшедшего Пса Зимней Бури.
– Зато глаза точь-в-точь такие, как у нашего Риса! – заметил Тынаду.
Всмотревшись, Тибор подумал, что бард прав.
«Уму непостижимо. А я его бил…»
Помнится, однажды Тибор обронил в разговоре, что работает за деньги, а служить согласился бы разве что Хальнору Проклятому. Вот и получил в свое распоряжение Хальнора, и ничегошеньки не понял… Вышивальщик Судеб услышал его слова и решил сделать ему подарок, невесть за какие заслуги, а ему и в голову не пришло, он ведь не привык к подаркам – ни от людей, ни от судьбы.
«Если б я знал…»
Хальнор шагнул вперед, и Гонбер резко повернулся. Замер, уставившись на преобразившегося врага, потом хрипло вымолвил:
– Проваливай отсюда на хрен, это мой мир!
– Ошибаешься. Мой.
Оба потянулись к оружию. Хальнор двигался плавно и хищно – то, чего Тибор никак не мог добиться от Риса.
– Подождите! Не надо…
Лорма выползла на четвереньках из ложбины за домом. Из той самой ложбины, куда Живодер сбрасывал куски расчлененных трупов. Грязная, растрепанная, в порванной одежде, она смахивала на фурию Хиалы. Впрочем, когда поднялась на ноги, ее окутало на миг мерцающее облако, и грязь исчезла, спутанные волосы разгладились в медовую волну.
– Заклинание чистоты, – машинально прокомментировала Венуста.
Шелковые лохмотья выглядели на принцессе весьма живописно. Красивая, стерва, а все же не так хороша, как Хальнор. И еще Тибору подумалось, что, будь у Гонбера шансы победить Проклятого Стража, она не стала бы вмешиваться.
– Хальнор, не надо, – Лорма улыбнулась ласково и обворожительно. – За что ты собираешься его убить? За то, что он не противится своей природе хищного зверя?
– А мог бы противиться, – заметил Страж. – Варианты были. Он бы прожил и без такой пищи – обыкновенным человеком, не магом, но зато и не упырем-живодером. Это достойней того, что он выбрал.
– Возможно, и достойней – с человеческой точки зрения, но слабо и пресно, – принцесса скривилась. – Он так не захотел, и я его понимаю, а ты разве не понимаешь?
– Были, вообще-то, и другие варианты. Раз он жрет боль, мог бы кормиться около больниц и тюрем – брать то, что выплескивается само, не умножая чужие страдания. Или убивать только тех, кто заслужил эту участь своими поступками – таких же, как он сам, истязателей, а больше никого не трогать. Если бы он ограничился этим кругом, я бы оставил его в покое.
– Нет, ты не понимаешь, – она снова состроила очаровательную гримаску, хотя глаза холодновато прищурились, как у бойца, оценивающего ситуацию. – У него же размах!
– Ага. Вот я и положу конец этому размаху.
– Но ты же должен понять…
– Не должен. Тебе я точно ничего не должен.
Это принцессу задело, но она продолжала гнуть свое:
– Гонбер красивый! Удивительно красивый, и когда убивает, и когда делает что-нибудь другое, ты только посмотри на него магическим зрением!
– Это иллюзия, тобой же и сотканная, а за ней – ненасытная глотка и ничего больше. В последнее время я много общался с красивыми людьми и знаю, как они выглядят.
– Ты имеешь в виду шайку негодяев, которая засела вон там за развалинами? Обманувшего мое доверие наемника, бесстыдную вероломную мерзавку Ренарну, трусливую и мелочную ведьму-зануду, тролльи отбросы?
– Да, их. Тибор мог бы стать обыкновенным бандитом, для которого главное – нажива, а Ренарна – такой, как те воительницы, которые направо и налево утверждают свою крутизну, сводят счеты со всеми встречными мужчинами без разбору и больше ни о чем не думают, а тролли – просто разбойниками с большой дороги, а Венуста могла уступить своим страхам, забиться в хорошо охраняемую нору и наплевать на все остальное. Но каждый из них сумел преодолеть себя и стать лучше, чем мог бы. Это они красивые, и спасибо за то, что они мои друзья.
– Тавше, это же он про нас так говорит… – потрясенно, с каким-то детским выражением в глазах, прошептала Венуста.
Тибор тоже был поражен. Он привык к тому, что Рис ко всем товарищам относится дружелюбно, но услышать такие слова от самого Стража Мира!
– А твой Гонбер всего-навсего упырь с выдающимся аппетитом. Не буду сообщать вслух, что я думаю о тебе, Порождающая, это не имеет отношения к делу.
Принцесса слегка побледнела, но проглотила оскорбление, и уже без чарующих ужимок, дипломатичным тоном, осведомилась:
– Неужели мы не сможем найти компромисс? Гонбер – мое порождение, и я не постою за ценой. Что ты хочешь?
– Их жизни, Лорма.
– Боюсь, я не поняла тебя… Чьи жизни?
– Все те жизни, которые пошли на корм Живодеру. Все несостоявшиеся привязанности, открытия, драки, улыбки, все обыкновенные и странные события, победы и поражения, разлуки и встречи. Верни их, все до единой, и тогда я, возможно, подумаю.
– Это же нереально, – она ощетинилась, заподозрив издевку. – Ты сам знаешь! Сделанного не воротишь.
– Вот именно. Не говоря о том, что люди умирали в страшных мучениях. Твой упырь заслуживает такой же смерти.
– Нет, подожди, ты все-таки должен понять! – Лорма шагнула вперед, стиснув руки перед грудью. – Если ты его убьешь, нарушится равновесие мира. Ты ведь не этого добиваешься? Сонхи держится на противостоянии двух сил – света и тьмы, добра и зла, и если одну из них уничтожить, все обрушится.
– Ты мне морочишь голову или на самом деле в это веришь?
Она воинственно вскинула подбородок:
– Об этом написано в древних трактатах, которые не всякому дано прочитать!
– Ее высочество забыло, с кем разговаривает, – тихонько фыркнула Венуста.
– Ага, только эту байку запустили в оборот Тейзург с Унбархом, с них-то все и пошло. Я слышал об этом от самого Тейзурга. Он так и не понял, что я диверсант, и пытался развлекать меня забавными историями, – по лицу Хальнора скользнуло угнетенное выражение, а в глазах у Лормы на миг что-то вспыхнуло и тут же затаилось. – Каждый раз, как они откалывали что-нибудь из ряда вон выходящее, Верховный Совет Магов требовал объяснений – что же вы, два мерзавца, творите, а они оправдывали очередное светопреставление тем, что это, мол, противоборство добра и зла, без которого нет мирового равновесия. Не знаю, кто первый до этого додумался. Скорее всего, Тейзург, судя по тому, с какой хитрой улыбочкой он мне об этом рассказывал. Кое-кто из верховных на это купился, хотя и Унбарх не тянул на воплощение добра, и Тейзург не был абсолютным злом. Но идея некоторым понравилась и прижилась. Ты, как я вижу, собираешься этим воспользоваться? Если представить себе мир, в котором все равновесие держится на двух самодурах, воюющих за власть – спасайся кто может из такого мира.
– Он не помнит, что с ним было под конец, и считает, что сжег Марнейю, – озабоченно заметила Венуста. – Он назвал себя диверсантом, обратили внимание? Плохо… Лорма тоже это отследила. И смотрите, как шевелятся ее пальцы – она плетет чары! Не могу разобрать, что это за пакость…
– Заклятие призыва на языке жестов, – укрупнив изображение в зеркале, определил Мунсырех.
– Но ведь любое сверхъестественное существо склонится перед волей Стража Мира, – не совсем уверенно произнесла чародейка.
– Кроме тех тварей из Хиалы, которые успели заразиться голодом Гонбера и признали его своим властелином, – угрюмо возразил шаман. – Сдается мне, их-то она и зовет.
– Ох, нет, – жалобно простонала Венуста.
Ренарна схватила ее за плечо и с силой встряхнула.
– Вен, только не в обморок! Ты же не последняя волшебница, Тейзург подери, тоже кого-нибудь призови!
– Я это не практикую и нужных заклятий наизусть не помню, – чуть не срываясь в истерику, пролепетала магичка.
– Перестань, а то сейчас врежу! – Воительница еще раз ее встряхнула, так что зубы стукнули, и повернулась к троллю: – Мунсырех, как насчет позвать духов?
– Чтобы камлать, нужно время, и здешние духи на мой зов не пойдут. Нас я прикрою, но парнишке помочь не смогу, он против них будет один.
Вынув из ножен на поясе короткий кривой клинок с выбитыми рунами, шаман принялся с кряхтением очерчивать круг.
Возле хижины заклубились в воздухе темноватые кляксы, они расплывались, словно чернила в воде, из них что-то выныривало, постепенно обретая форму и плотность. Демоны Хиалы. Громадные крылатые пауки, жабы с женскими лицами и червями вместо волос, карлики на птичьих лапах… Все это общество, очевидно, хотело жрать. Хальнор отступил к стене, держа наготове меч и кинжал. Он слегка прихрамывал: в драке черный зверь повредил коту лапу, и превращение в человека не сгладило последствий травмы. Одна из летающих гадин попыталась спикировать ему на голову, но сгорела в серебристой вспышке. Ага, парень способен швыряться заклятиями, уже хорошо… Но взбесившихся обитателей Хиалы слишком много даже для Стража.
Лорма и Гонбер подались в сторону, наблюдая за боем.
– Эта тварь меня чуть не убила, – сдавленно произнес Живодер.
Глаза и раздувающиеся ноздри болезненно чернели на его бледном лице. Он был напуган сильнее, чем показывал до сих пор.
– Успокойся, – принцесса взяла его за руку. – Бедный, не переживай так. Силы у него, как у посредственного мага, верные тебе слуги измотают его и задавят числом.
– Сука, – процедил Тибор и повернулся от зеркала к остальным: – Кто со мной?
Ренарна сразу шагнула вперед, а за ней и Тахгры, и Онгтарб, и другие тролли, и даже тихий парень Гаян.
– Погодите, – Венуста заступила им дорогу. – От вас там будет мало толку. Я все-таки кое-кого призову. Не выходите из круга.
Она уже не напоминала расклеившуюся салонную дамочку: сухие решительные глаза, и в голосе никакой дрожи.
– Айвар, мне понадобятся твои вокальные данные.
– Вы хотите, чтобы я спел, моя возлюбленная госпожа?
– Не это. Иди сюда. Пожалуйста, все отвернитесь и смотрите в зеркало, на нас не оглядывайтесь!
В зеркале прижавшийся к стене Хальнор отбивался от своры упырей. Его и видно-то не было – сплошь трепещущие крылья, лапы, хвосты, колтуны разноцветных сальных волос, спинные гребни. Судя по всему, он до сих пор держался. Лорма наблюдала за этой сумятицей, от волнения покусывая губы: страстно надеялась на успех, однако не была всецело уверена.
Сзади доносились довольно интересные звуки. То, о чем Тибор подумал, один из троллей высказал вслух:
– Во дела, они там, что ли, совокуп…
Тяжелая затрещина оборвала эту догадку.
– Они выполняют обряд слияния, – невозмутимо сказал шаман. – На недолгое время после этого голос Айвара станет голосом волшебницы. Человеческая магия, редкая разновидность.
Тяжелое дыхание песнопевца сменилось победным рычанием, вслед за тем наступила тишина.
– Теперь завяжи штаны и вставай! – нетерпеливо потребовала Венуста. – Вот сюда, рядом со мной. Все, господа, мы завершили подготовку к волшбе.
– Моя возлюбленная богиня… – пробормотал, пошатываясь, встрепанный Айвар. – Нежданно-негаданно я побывал в той райской пещере, где цветут неувядающие цветы наслаждений…
– Перестань, – одернула его чародейка. – Сейчас будешь повторять за мной слово в слово, слог в слог, с той же интонацией, понял?
– Да, моя возлюбленная!
– Тогда начали, – она повернулась лицом к юго-востоку и вскинула руки. – Аханакарра сэхт!
– Аханакарра сэхт! – на всякий случай воспроизведя ее жест, оглушительно гаркнул песнопевец.
Тибор взглянул на шамана, вопросительно вскинув бровь.
– Некромантия, – еле слышно пояснил тот. – Если госпожа поднимет больших древних зверей, чьи кости мы видели, они, пожалуй, одолеют этих глупых демонов.
– Вы, сгоревшие в Марнейе! – вслед за Венустой, бормотавшей вполголоса, заревел Айвар. – Именем Тейзурга – вашего господина! Именем Унбарха – вашего убийцы! Именем Хальнора – вашего защитника! Тремя именами заклинаю вас, восстаньте из пепла, явитесь на мой зов и защитите того, кто защищал вас, а после этого будьте свободны!
Голосина у него был что надо, услышала даже Лорма около хижины, несмотря на немалое расстояние и визг, вой, клекот нападавших на Хальнора упырей. Она что-то приказала своей нежити.
– Ни шагу из круга! – предупредил Мунсырех.
– Смотрите, песок идет!
Кувби показывал в другую сторону, на пустыню. Там взметнулись к небесам смерчи – один, другой, третий, десятый… Целая вереница, и все они стремительно скользили на северо-запад, при полном безветрии.
– Это не песок, – тихо сказала Венуста. – Это пепел Марнейи, который перемешался с песком и больше тысячи лет ждал своего часа.
Смерчи с печальным шуршанием пронеслись мимо, налетели на приближающихся демонов.
– За ними? – опередив Тибора, предложила Ренарна. – Сколько можно тут отсиживаться…
На этот раз шаман согласился:
– Идем.
Венуста на бегу ударила заклятиями по нечисти, которая после столкновения с вихрями копошилась на земле и верещала, и та в мгновение ока исчезла. Провалилась обратно в Хиалу.
Пепельные смерчи из Подлунной пустыни опередили и людей, и мчавшихся вприпрыжку троллей. К тому времени, как добежали до хижины, сражение заканчивалось. Прозрачные, словно из пыли сотканные существа – мужчины, женщины, дети, а также собаки и кошки, овцы и верблюды, куры, крысы и ящерицы, сгоревшие в Марнейе вместе с людьми, на зов пришли все – расправлялись с последними, самыми настырными упырями. Сливаясь в клубящиеся облака, они обволакивали и душили своих противников, вынуждая их развоплотиться, а после снова распадались на отдельные фигуры, обретая очертания людей и животных. Все это сопровождалось тихим песчаным шорохом, разговаривать призраки не могли.
Хальнор прислонился к стене. С окровавленным лицом, в разодранной тунике.
Лорма успела нарисовать круг, защищающий от поднятых мертвецов, и они с Гонбером наблюдали за схваткой оттуда. Без особого, впрочем, страха. Страж изранен и с трудом держится на ногах, а людей и троллей эта парочка не боялась.
Вонь стояла невыносимая – тянуло из хижины и из ложбины, заваленной гниющими кусками искромсанной плоти. Вспомнив недавние слова Лормы, Тибор невольно ухмыльнулся: да уж, такая красотища, что дальше некуда.
Вместе с Ренарной и Мунсырехом он подошел к Хальнору. Первой решилась заговорить Рен:
– Тебе надо перевязать раны.
– Потом, – темные глаза Риса знакомо улыбнулись из-под слипшихся от крови золотистых прядей. – А сейчас вы все отойдите подальше, я должен закончить с Живодером.

Венусту разбирало искушение поверить, будто она давно уже начала обо всем догадываться. Еще в Енаге, когда увидела камышового кота и пса в репьях – это же наверняка были Рис и Дохрау! Еще под Апшаном, когда неведомый Созидающий остановил «пляску смерти» герцога Эонхийского. Еще в «Чайкином домике», когда встретила Тибора и Лауту сеххи Натиби. Было бы прекрасно оказаться такой проницательной, но чего нет, того нет. Так же, как не влюбить ей в себя Тибора, потому что привороты она не практикует и не собирается, а если иначе – она абсолютно не в его вкусе, хоть расшибись. Вот и здесь никакого триумфа: Венуста поняла, в чем дело, когда Рис обернулся рыжевато-серой кошкой с кисточками на ушах. Не раньше, как ни обидно.
Не выпуская из поля зрения Лорму, чародейка с тревогой наблюдала за Хальнором. Изранен и обессилен, но это еще не самое страшное. Насколько можно судить, его сознание похоже на битую мозаику: помнит в подробностях кое-что из разговоров с Тейзургом, но забыл, что пришел к нему не для диверсии, а для помощи. Узнает тех, с кем познакомился, пока был Рисом, но если поинтересоваться, слышал ли он песни о Марнейе, которые собратья Айвара распевают на всех площадях и во всех харчевнях – можно поспорить, не поймет, о чем идет речь.
На «клинке погибели», которым он воспользовался для самоубийства, была руна Забвения, результат налицо. Его собственное проклятие не то чтобы сплелось – нерушимо сплавилось с мороком, наведенным на него Унбархом, одно держит другое. Это и есть та «пробоина в сердце», о которой говорил Мунсырех.
Хальнор шагнул вперед и повторил:
– Все отойдите подальше! Лорма, ты тоже отойди, если хочешь жить.
С его рук капала кровь. Несколько рваных ран, на глаз определила Венуста. Достали когтями и шипами. Меч он держал без прежней сноровки, а кинжал и вовсе выронил, левое запястье буквально распорото.
– Рис, – негромко окликнул шаман. – Или Хальнор, не важно, как тебя теперь звать. Давай-ка, я сначала остановлю кровь и залечу тебе раны, как сумею.
– Спасибо, Мунсырех. Лучше скажи всем, чтоб отошли, наконец. Я знаю, что делаю.
Старый тролль нахмурился, но скомандовал:
– Назад! Живо, кому говорю!
Тролли, а за ними и люди отступили. Венуста присоединилась к остальным. Принцесса тоже подалась в сторону: как бы там ни было, с законами поединка она привыкла считаться, положение обязывало.
Гонбер вытащил меч, беспокойно щуря черные глаза. Когда Хальнор шагнул к нему, он напрягся и процедил:
– Ты ведь тоже убийца-изувер, ты втерся в доверие к Тейзургу и спалил Марнейю вместе со всеми жителями. Они тоже умирали в мучениях, им было больно! Им было очень больно!
Венуста ахнула от негодования, однако не удивилась: Живодер – существо не только чувствительное и хрупкое, о чем не устает твердить Лорма, но еще и редкостно практичное. Это один из его коронных приемов, идущих в ход, когда нельзя применить силу или магию.
– Неправда! – Люди и тролли закричали, перебивая друг друга: – Хальнор, не верь ему! Все было не так, это сделал не ты!
Лорма, враждебно усмехнувшись, что-то прошептала, и их накрыло «волной тишины». Впрочем, она могла бы не тратить силу, с горечью подумала Венуста, все равно он не разобрал бы ни слова из того, что кричат товарищи насчет Марнейи. Или ему бы послышалось что-то совсем другое.
– Ты предатель и убийца, разве не тяжело жить с таким грузом? – В глазах у Гонбера разгоралось торжество, хотя на лбу блестела выступившая не то от жары, не то от волнения испарина.
– Я знаю, что я предатель и убийца, – всего на миг в голосе Хальнора проскользнула такая раздирающая тоска, что Венуста содрогнулась. – Но для тебя, Живодер, это ничего не меняет.
– Ты проиграешь. У тебя болят раны и немеют пальцы от потери крови, ты вот-вот выронишь оружие.
– Я проиграл бы герцогу Эонхийскому, или Тибору, или Гаяну, или любому из троллей. Тогда это имело бы значение. А против тебя мне никакого оружия не понадобится, потому что я сам – оружие этого мира.
Хальнора охватило пламя. Мгновенно, словно сухое дерево, занявшееся от удара молнии. Лорма, дрянь, все-таки вмешалась, ударила заклятием… Выбросив вперед руку, Венуста скороговоркой выпалила заклинание, гасящее огонь, но оно не подействовало. Непонятно, почему не подействовало… И только теперь она заметила, какое у принцессы испуганное и изумленное выражение лица, и как необычно для горящего человека ведет себя Хальнор: не кричит, не катается по земле, а спокойно стоит на месте, как будто ничего не чувствует. Хотя он ведь и в самом деле не горит – он просто превратился в существо, сотканное из сплошного пламени. Волосы костром взметнулись над головой. Пламя постепенно меняло цвет: сначала оранжевое, потом оно стало золотистым, потом почти белым, а потом серебристо-синим, как свет далеких звезд, и слепящим до рези в глазах.
Неистовый жар заставил всех попятиться, даже Лорма шарахнулась, прикрывая лицо локтем. За спиной у Хальнора сама собой вспыхнула хижина.
– Страж Мира в огненном облике, – потрясенно произнес Мунсырех. – Не думал, что когда-нибудь это увижу… Берегите глаза, дурни!
Гонбер завыл, но сбежать не успел. Огонь ручейком скользнул по земле, окружил его кольцом, снова взметнулся человеческой фигурой – и он скорчился, дергаясь, словно большое черное насекомое, а Венуста ощутила острую, как от ожога, боль в груди.
Или, точнее, в душе: это выгорает ее страх перед Живодером, ее трусливая надежда, что, если говорить о нем что-нибудь лестное, он возьмет не ее, а кого-то другого, ее тягостная уверенность в том, что избавиться от него невозможно – один из тех «черных канатов», из-за которых он и впрямь был неуничтожим и после каждого покушения возрождался. Все это неисчислимое множество незримых канатов, цепей и нитей сейчас горит синим пламенем.
– Венуста!
Она подняла голову, перед тем сотворив заклятие «закопченного стекла». Огненное существо стояло, держа в руках сморщенный темный комок – то, что осталось от Живодера? или это сам дух Живодера, заключенный в псевдоматериальную оболочку? – и смотрело в ее сторону. Лица нет, ничего, кроме пламени, но все равно чувствуется, что Страж на нее смотрит. Венуста знала, что он скажет дальше.
– Венуста, Врата Хаоса!
Так и думала. И на переживания нет времени: вдруг он упустит дух Гонбера, если она промедлит?
Венуста выпрямилась и вскинула руки.
– Я прикрою тебя от Лормы, – шагнув к ней, пророкотал Мунсырех.
Она теоретически знала, как это делается, но на практике ни разу не пробовала. Некоторые маги открывают Врата Хаоса из рискованного любопытства, чтобы хоть одним глазком туда заглянуть, хоть на миг, через щелку… Бр-р, она никогда их не понимала.
В воздухе обозначились очертания дверного проема. Это пока всего лишь заготовка. Пока не страшно.
Лорма позади что-то кричала, яростно и просительно: пусть ей оставят дух Гонбера, она присмотрит за тем, чтобы в будущем он всех подряд не убивал, и всем будет хорошо… Это «хорошо» принцесса повторяла, как заклинание. Возможно, вплетала исподтишка чары, но на Стража Мира в огненном облике никакая волшба не подействует: все что угодно сгорит раньше, чем успеет его коснуться.
Живодеру конец. В Несотворенном Хаосе любой дух рассеется и перемешается с изменчивой безначальной субстанцией. Единственное исключение – Созидающие, способные подчинять себе окрестные области Хаоса. Когда в проеме возникла пара дверных створок, Венусту пробрал озноб. Словно предстоит бултыхнуться в ледяную ванну. Хотя Несотворенный Хаос – это не холод, не вода, не лед. Это хуже. Это ничего и все сразу.
Мелькнула мысль: когда ей это снилось, налетевший ветер рвал и развевал ее мантию, а тут ни дуновения, знойный штиль, хотя бы одно отличие.
Повинуясь последнему приказу, створки Врат медленно раскрывались, и там… У нее перехватило дыхание, она упала на колени, вцепилась растопыренными пальцами в землю, обламывая ногти – Тавше Милосердная, лишь бы не утянуло туда .
– Сука! – завизжала Лорма.
Отсюда следовало, что все получилось.
Чьи-то жесткие пальцы сомкнулись на лодыжке Венусты и рванули ее в сторону от распахнувшихся Врат. Да, спасибо, только зачем же тащить даму так, чтобы она вспахала носом землю? Тролль, так и думала, чего еще от них ждать… Все равно спасибо.
Приподняв исцарапанное лицо, Венуста увидела, что Онгтарб и Тибор пытаются увести Мунсыреха, который застыл истуканом и завороженно смотрит в проем.
Сбоку подскочила Рен, набросила шаману на голову плащ. Молодец, сообразила. Тот опомнился и вслепую пошел за спасателями, с трудом волоча ноги.
Страж направился к Вратам. Сейчас он вышвырнет в Хаос дух Живодера, а потом этот ужас надо будет еще и закрыть! Возможно, сам закроет, ведь руки у него после этого будут свободны для пассов. Интересно, кем он окажется, когда снова примет человеческий облик – Рисом или Хальнором? Рис был славным мальчиком, но его хотелось пожалеть и накормить чем-нибудь вкусным, а Хальнор так красив, что сердце замирает. У Венусты к нему море вопросов, и еще надо будет придумать, как нейтрализовать или хотя бы частично ослабить его проклятие… Все по порядку.
Хальнор шагнул за порог, створки начали закрываться. Почему он закрывает их с той стороны?..
– Рис! – Рен заорала так, что чародейка вздрогнула. – Хальнор! Только не вздумай там сгинуть, слышишь?! Ты же Созидающий! По-любому, как получится, добирайся до нашего города! Мы с тобой обязательно там встретимся! Иди туда, понял?!
Врата захлопнулись, подернулись солнечной рябью и растаяли в воздухе.
Рен всхлипывала. Венуста, пошатываясь, подошла к ней, ухватилась за ее плечо, чтобы не упасть.
– Не плачь. Осуну ведь тебе говорила, огонь не может сгореть в огне.
Подруга кивнула, размазывая слезы по щекам.
– Почему он туда ушел? – спросил Тынаду, с несчастным видом глядя на чародейку круглыми глазами болотного цвета.
– Чтобы освободить место для нового Стража. В первую очередь Страж Мира заботится о мире, потом уже о себе, это непреложный закон.

А Гаян смотрел вслед Лорме. Ее волосы цвета меда желтели уже довольно далеко, одинокая и такая беззащитная с виду фигурка двигалась через пустошь в сторону Ахсы. В этом было что-то тривиально символическое: смотреть, как удаляется твоя бывшая любовь, которая после сегодняшнего уж точно не захочет иметь с тобой ничего общего. Да Гаян в этом «общем» и не нуждался.
По дороге ей попадались ругардийцы, пострадавшие от урагана, – кто сидел на земле, кто лежал, она возле них не задерживалась. Поймала за поводья потерянно бредущую каурую лошадь, вскочила в седло и дальше поехала верхом, хотя и не слишком быстро – лошадь хромала.
«Вряд ли у тебя хватит сил на нового Гонбера. В тебе ведь тоже что-то выгорело. Если Живодер был ответвлением твоей души, ты должна сейчас ощущать боль и зияющую пустоту: кусок души оторвали и выбросили».
Гаян ей не сочувствовал. Скорее, с оттенком беспокойства пытался просчитать, чего еще ждать от ее высочества.
Ждать пришлось недолго. Возле темного контура Ахсы заклубилась пыль – всадники. Судя по размерам поднявшейся белесой завесы, их больше, чем в прошлый раз. Кто-то из ругардийцев добрался до города, поднял по тревоге остальных и ведет помощь.
– Готовимся к заварушке, – скомандовал Тибор, болезненно щурясь.
– Было же сказано, поберегите глаза, – проворчал шаман. – А вы, бестолочи, вылупились… Это же все равно что глядеть на солнце!
Лицо Рен снова сморщилось. Гаян никогда раньше не видел ее зареванной. Впрочем, она тут же зло ухмыльнулась и вытянула меч из ножен. Зажмурившись, свободной рукой провела по глазам.
– Лечить вас всех, вот заботы мне будет, – тяжко вздохнул Мунсырех.
– Если нас тут не положат, – заметил Тибор, невесело скаля зубы.
– Посмотрим, кто успеет раньше. Кроме этих глупых людей, сюда еще кое-кто идет.
Всадники разделились на две группы. Часть рассеялась по равнине, занялась ранеными и ловлей разбежавшихся лошадей, другие, к которым присоединилась Лорма, двинулись к неприятелю. Гаян заметил среди них герцога Эонхийского. Решили, что Живодер не должен остаться неотомщенным… До смерти обхохочешься. Именно что до смерти.
Горстку людей и троллей окружили со всех сторон. Венуста плела защитные заклятия, но она израсходовала много сил, открывая Врата Хаоса, и вряд ли способна сейчас на что-нибудь серьезное. Тынаду достал свое банджо, ударил по струнам и затянул свирепую песню смертников, остальные тролли подхватили, и Тибор тоже – он знал их язык. Айвар сорвал с плеча лютню и запел о битве под Марнейей, стараясь перекричать троллей.
Гаян смотрел на всадников – те как будто решили позволить им допеть до конца – на безмятежное голубое небо, на усыпанную сверкающими сизыми камнями пустошь, на стервятников, которые повадились кормиться в ложбине возле дотла сгоревший хижины, на черную кайму горизонта, и перед глазами у него до сих пор плавали слепящие синеватые пятна. С горизонтом тоже, кстати, какая-то зрительная иллюзия: кайма превратилась в темный вал, охвативший весь окоем и разбухающий на глазах.
Всадники забеспокоились, начали переговариваться. Теперь было ясно, что со всех сторон надвигаются штормовые тучи. Желтоватой мутью всколыхнулась Подлунная пустыня, над равниной помчались языки пылевой поземки. Тынаду умолк, взяв последний аккорд, Айвара одернули, и тогда все услышали нарастающий низкий вой.
– Это идут Псы Бурь, – сказал Мунсырех. – Вся четверка.
Герцог что-то скомандовал, и ругардийцы, сорвавшись с места, понеслись к Ахсе. Ветер дул сразу со всех сторон, лошадей валило с ног, а из туч вылепились громадные песьи морды: с юга шел Забагда, с востока – Харнанва, с севера Дохрау, с запада – Анвахо.
– Они спешат к своему хозяину, – объяснила Венуста, кутаясь в изодранную мантию и озираясь в панике, словно девчонка, испугавшаяся грозы. – Страж усмирил бы их одним словом, но его же здесь нет!
– Сдается мне, они об этом уже знают и решили задать трепку его врагам, – заметил шаман. – Умные собачки, лучше поздно, чем никогда.
– А нам что делать?
Участок голубого неба стремительно уменьшался. Гаян нервно усмехнулся: небо с овчинку – вот, значит, как это выглядит… Его хлестнуло по лицу бичом, свитым из пыли.
– Пушок, это же мы! – крикнула Рен, обращаясь к облачной собачьей морде, надвигающейся с севера. – Мы были вместе с Рисом, ты нас помнишь?
– Сестрица хозяина… – пророкотало в раскатах грома.
И потом их со всех сторон обволокло, как будто они находились в круглой комнате с кружащимися стенами. Сюда не проникало ни одно дуновение, но было холодно, сверху сыпались снежинки, земля покрылась изморозью, ведь их защищал Дохрау – Пес Зимней Бури. Тролли не мерзли – они холода не боятся и одежду носят больше из фасона, чем по необходимости, а для людей Венуста извлекла из своей кладовой плащи, подбитые мехом.
Буря длилась несколько часов. Когда Псы угомонились и тучи расползлись на все четыре стороны, солнце уже садилось, мокрая пустошь отсвечивала розовыми бликами.
Обратно отправились, не мешкая, хотя можно было надеяться, что после знакомства с разъяренными Повелителями Бурь герцогу и принцессе будет не до того, чтобы сводить счеты с «шайкой негодяев». У Венусты в кладовой было запасено вдоволь продовольствия, без ужина не остались.
Тибор и Ренарна выглядели задумчивыми и мрачно помалкивали, остальные строили предположения, что будет дальше.
– У Сонхи появится новый Страж, – сказал Мунсырех. – Не проклятый, в полной силе, поэтому станет лучше, чем до сих пор.
– А откуда он появится? – полюбопытствовал Тахгры.
– Мир сам выберет себе Стража, а найдут его Псы Бурь.
– После этого снова откроются Врата Перехода, – добавила Венуста. – Теоретически, должны будут открыться. Унбарх, вероятно, уберется из Сонхи. Думаю, герцог Эонхийский и Лорма, если они выжили, тоже не захотят здесь оставаться, так что у некоторых появятся кое-какие обязательства…
Гаян сделал вид, что не замечает ее многозначительного взгляда. Куда ему не хотелось, так это на ругардийский престол.
– А я буду повсюду воспевать прекрасную чародейку Венусту, которая открыла Врата Хаоса для Хальнора Проклятого! – с энтузиазмом провозгласил Айвар.
Та украдкой вздохнула, не сумев скрыть досады.
Лиузама дожидалась их на берегу Ибды. Тростник поломало ураганным ветром, лошади оборвали привязь и убежали, часть пожитков тоже пропала, но сама она переждала бурю в воде и не пострадала, только извелась от беспокойства. Увидев, что вернулись без Риса, заголосила благим матом. Когда удалось ее успокоить, Венуста рассказала, что произошло, и тогда Лиум заголосила во второй раз – «потому что не успела сделать для него самое главное».
– Успела, и давно уже, – возразила чародейка. – Твое проклятие полетело ему вдогонку. Рано или поздно ограничивающее условие будет выполнено, и тогда второе проклятие нейтрализует первое.
Лиум непонимающе захлопала глазами, потом начала выспрашивать подробности и ругать всех за то, что не взяли ее с собой и она не увидела, как Кеви превратился сначала в камышового кота, потом в Хальнора, а потом в Огненного Стража Мира.
– Она меня умаяла, – шепотом пожаловалась Венуста, жадно глотая крепко заваренный чай с ибдарийским сладким вином. – Пусть теперь троллей донимает. Рен, да что с тобой?
– Есть ли какой-нибудь способ узнать, что будет с ним дальше?
– Нет таких способов. Но он, по-моему, услышал, что ты ему кричала. Кстати, можешь больше не бить несчастных адептов Безногого, ты уже стала названой сестрой бога, и к Семанху с его увечными монахинями это не имеет никакого отношения. Скорее всего, в новом мире Хальнор родится обыкновенным смертным, хотя, возможно, с магическими способностями. Не переживай, он же в какой-то степени кошка, а кошки способны через полстраны находить дорогу в нужное место, такие случаи известны. Я уверена, кошачье чутье даже через Несотворенный Хаос приведет его в этот город, который вам снился.
– Ему снился. Но я тоже была в этих снах, он рассказывал.
– Он доберется, – отхлебнув чаю, бодро заверила Венуста.
Заподозрив, что ее попросту утешают, Рен отошла, устроилась на траве, обхватив колени и глядя незряче на фиолетово-зеленую в сумерках Ибду.
Вскоре Лиузама перестала безутешно горевать и начала строить планы: она велит своим детям достать побольше золота со дна морского и на эти деньги соберет всех кунотайских беженцев – из своей деревни, из соседних деревень. Нечего им маяться на чужбине, пусть вернутся на родину, отстроятся и заживут, как прежде. А если кто-нибудь опять захочет их травяной край разорить, она против супостатов водяных чудищ поднимет.
– И ты, сестренка, всенепременно к нам в гости приезжай, – говорила она, подсев к угрюмой Ренарне. – Чай, мы с тобой теперь не чужие, породнились через Кеви… Зазря я на тебя собачилась – ни за что ни про что, это ведь подружки парней делят, а не сестры. Дурой была, ты уж прости.
– Да ладно, ничего, – на лице Рен появилась слабая улыбка, словно выплывающая из каких-то темных глубин. – Приеду обязательно. Попрощаться. Если Врата Перехода откроются, я уйду из Сонхи.
– Куда уйдешь-то? – испуганно охнула Лиум. – Дура, что ли? Выдумаешь тоже…
– Я обещала Рису, что мы с ним встретимся в городе Танцующих Огней. Значит, я тоже должна до этого города добраться. Он пойдет туда через Хаос, а я – через миры, я ведь не Созидающая.
– Как встретишь, весточку от меня передавай, – Лиум привычно пригорюнилась, потом наморщила лоб, словно о чем-то напряженно размышляла, и наконец с заговорщическим видом шепнула: – Скажу кое-что по большому секрету, сестренка… Справь себе башмаки белые с черной шнуровкой, на черной подошве в два пальца толщиной, и чтоб на них были узорчаты прорези поверху. Непременно тебе нужна такая обувка!
– Зачем?
– Увидишь, зачем. Пусть это будешь ты.
– Что ты ей за советы даешь? – возмущенно перебила подкравшаяся Венуста. – Ты же не волшебница, а лезешь в высшую магию вероятностей, как не знаю кто, хуже, чем коза в огород!
– А в чем дело-то? – заинтересовалась Ренарна. – И разве будут удобны башмаки с прорезями? В них же песок набьется…
– Речь идет о вероятностях, – уклончиво протянула чародейка, ничего не объясняя. – Всего лишь о вероятностях… И в любом случае башмаки – не главное, лучше забудь о них.
– Теперь я еще больше ничего не понимаю, – хмыкнула Рен.
А Гаян, сидевший по другую сторону тамариска и все эти секреты невольно подслушавший, подумал, что она ведь и в самом деле отправится искать Риса. С нее станется.

Речные жители добыли для них глюзу, достаточно большую, чтобы все поместились, и они поплыли вниз по Ибде.
На душе у Тибора было тоскливо, но тоска была не та, что раньше – более правильная, что ли? И при этом более безнадежная.
Днем он садился на весла и греб до седьмого пота, чтобы хоть на время ее унять, а по ночам, лежа навзничь, высматривал созвездие Кошки: вот она, в северо-восточной части небосвода, по соседству с созвездием Разбитой Кринки.
Однажды к нему подобралась Лиузама, примостилась рядом, посидела молчком, а потом огорошила вопросом:
– Тибор, я тут вот чего надумала, пойдешь к нам в Кунотай княжить?
– Шутишь? Какой из меня князь, я наемный головорез.
– Так то ж не дело! И нешто князья не головорезы, хоть герцога проклятущего возьми… Как соберу наш разбежавшийся народ, князем поставят, кого я скажу, а я думаю, лучше тебя никого не сыскать. Из наших-то, кто выжил, все пуганые, не годятся. А ты небось и сражаться молодых парней научишь, чтоб в другой раз не выкосили, как траву.
– Князья – дворянское сословие, а я по происхождению деревенский мужик, чтобы ты знала.
– А и хорошо, что из мужиков, – не сдалась Лиум. – Мужик своего брата крестьянина скорее поймет. Соглашайся, ладно?
Тибор сперва ухмылялся этой нелепице, но неожиданно поймал себя на том, что предложение кажется ему заманчивым. Теперь, после Риса, возвращаться к прежнему ремеслу не тянуло. Он столько лет работал на смерть, так почему бы хоть под конец не поработать на жизнь? Правда, почему бы и нет?
Потом он закинул руки за голову, опять нашел на иссиня-черном небосводе Кошку и с примесью тоски подумал: «Счастливого пути!» Он ведь только и мог, что пожелать Рису счастливого пути.
Ему представлялось, как сквозь Несотворенный Хаос, сквозь чужие миры и провалы междумирья бежит рыжевато-серый дикий кот с кисточками на ушах – бывший Рис, бывший Хальнор Проклятый Страж, бывший бог-хранитель мира Сонхи – бежит к своему приснившемуся городу, чтобы родиться там человеком, бежит целую вечность, и из-под его лап сыплются серебристые звездные искры.